Львы и розы ислама - Владимир Дмитриевич Соколов

Абу-ль-Атахия

Если Абу Нувас в детстве приторговывал благовониями, то Абу-ль-Атахийа продавал на базаре горшки. Его юношеские стихи были широко известны, но не приносили особого дохода, пока одно похвальное стихотворение, адресованное аль-Махди, не завоевало ему благосклонность халифа.

Начинал он как любовный лирик, воспевавший свою идеальную даму, и даже участвовал в «кружке распутников» вместе с Абу Нувасом. Его стихи были так красивы и мелодичны, что их часто перекладывали на музыку и превращали в песни. «Все его речи, – восхищался один филолог, – были сладостны, он говорил с людьми стихами и каждую фразу превращал в произведение искусства». Не слишком благочестивые современники считали, что его касыды даже лучше, чем суры Корана.

В это время он много писал о своей безнадежной любви к Утбе, невольнице жены халифа Риты, жалуясь на ее суровость и непреклонность. Поэт уверял, что она единственное существо на земле, созданное не из глины, и что если бы ему была дарована хотя бы половина того, чем она является, ему хватило бы и этого. Однажды он переоделся старым рабом и, явившись к Утбе под видом просителя, умолил ее выкупить его у хозяина и дать ему свободу, – только для того, чтобы в благодарность получить возможность поцеловать ее руку.

Любовь и золото. О том, что безжалостная рабыня отказывала ему во взаимности, в Багдаде знали все, включая халифа. Однажды, когда Абу-ль-Атахия ему чем-то особо угодил, повелитель решил отдать ему Утбу, но девушка стала возмущаться: «Как, ты хочешь меня, чистую и преданную, отдать какому-то горшечнику, кормящемуся стихами?» Халиф передумал и взамен наградил его деньгами, что, по словам биографа, не особенно расстроило поэта: он даже начал спорить с казначеем, что ему должны заплатить золотыми динарами, а не серебряными дирхемами.

Уже в это время в стихах Абу-ль-Атахийа не было радости и легкомыслия, свойственного Абу Нувасу. Он представлял собой абсолютно противоположный темперамент, который на абсурдность жизни отвечал не беспробудным пьянством, а усиленным благочестием и аскетизмом. Неудивительно, что в поздние годы с ним произошел перелом: он стал писать стихи о смерти, о тщетности всего сущего, что тоже было в традициях арабской поэзии и пользовалось большой популярностью у публики. За эту тему у арабов отвечал особый жанр «зухдийят» – отречение, аскетизм, – в котором Абу-ль-Атахийа стал признанным мастером.

Суть вещей по зухдийят Абу-ль-Атахийи можно выразить так. Вся жизнь – только страдания и беды. Наслаждения – иллюзия. Люди пасутся, подобно скоту, на поле жизни, но за радостью всегда приходят бедствия. Все, что бы ты ни построил, будет разрушено. Нет ни одного царства, которое бы не пало. Рухнули могучие крепости, погибли их смелые защитники, погибли полководцы и правители, купавшиеся в роскоши и владевшие цветущими странами. Никто из них больше ничего не почувствует и не увидит. В конце концов исчезнет все: мир, люди, даже небо и земля. Итог всему – смерть. Единственное, что можно этому противопоставить – благородство, стойкость и честность. Но и это ничего не изменит.

Посмотри на себя, живой, – ты уже мертв. Ты погубил себя жаждой удовольствий, и вот уже седина покрыла тебя своим плащом.

Настанет срок, и сам ты все увидишь:

Умчатся прочь и счастье, и богатство,

А смерть и боль, как пыль, на сердце лягут.

Вот наш удел, безвыходный и скорбный.

Поздние стихи Абу-ль-Атахийи были популярны и в народе, и при дворе. Они служили чем-то вроде горького контраста слишком сладкой и жизнерадостной поэзии Абу Нуваса. Харун ар-Рашид проводил все время с Абу Нувасом, но порой на него нападали приступы покаяния, и тогда он звал к себе Абу-ль-Атахию. Первый отвечал за веселье, второй – за благочестие. Парадоксально, но однажды халиф приказал наказать Абу-ль-Атахию палками за то, что отказался написать скабрезное стихотворение: он считал, что придворный поэт должен проявлять себя во всех жанрах, а не в одном. Его вообще много били и секли – то некстати воспел чью-то служанку, то высмеял высокомерного вельможу.

Арабы называли Абу-ль-Атахию лучшим поэтом среди людей и джиннов. Рассказывали, что даже византийский император просил прислать ему поэта, а когда тот отправил вместо себя стихи, приказал отчеканить их на воротах своего дворца.

Зарифы и маджин. В Багдаде в это время существовал особый кружок «арабских денди» – зарифов, собиравшихся в доме богача и аристократа Валиба ибн аль-Хубаба. В этом обществе были принят особый кодекс, согласно которому каждый зариф должен был быть молод, красив, всегда изысканно одет, хорошо образован и остроумен. Считалось, что он непременно влюблен в какую-нибудь прекрасную, но трудно доступную даму, и носит на себе «печать любви»: бледность, печаль в глазах, изможденный вид. Поэтом-зарифом был аль-Аббас, писавший, что мечтает стать зубочисткой в руке возлюбленной, чтобы чувствовать вкус ее слюны.

На другом полюсе поэзии находился противоположный, «низкий» жанр, имевший своих любителей и поклонников. Мастером этого скабрезного стиля (маджина) был Ибн аль-Хаджжадж, который сравнивал свои стихи с клоакой, а себя – с чистильщиком уборных. Его произведения были полны «распутных шуток» и пестрили самыми непристойными выражениями, собранными с городского дна. «Когда я пою – идет пар из отхожего места», – говорил он.

Поэзия в эпоху упадка Аббасидов

В IX веке в поэзии халифата начался откат к старым образцам, основанный больше на политических, чем на поэтических причинах. Власти по своим соображениям усиленно насаждали патриотизм, традиции и старину. Согласно новой идеологии, полагалось идеализировать бедуинское прошлое и восхвалять героизм предков. В моде были пафос, напыщенность, громоздкая помпезность, преувеличенная красочность описаний. Поэты, полностью зависевшие от халифа и богатых вельмож, волей-неволей подхватывали новые веяния и выполняли «государственный заказ», воспевая величие древних героев, знаменитые сражения и, само собой, своих покровителей. Среди них было множество талантов, сумевших реализовать себя в этих узких и навязанных «сверху» рамках. Самые крупные из них: Абу Таммам, аль-Бухтури, Ибн ар-Руми, Ибн аль-Мутазз – создавали настоящие шедевры, по-новому варьируя поэтические шаблоны и внося в них мастерство тщательно разработанного, изощренного и отшлифованного языка.

Абу Таммам, грек по крови, сын виноторговца, не только принял ислам, но и в духе времени сочинил себе бедуинскую родословную, утверждая, что происходит из племени тайи. Он носил бедуинскую одежду и изо всех сил старался изображать арабского вельможу, гордясь тем, что воспевает только высокопоставленных правителей, а не всякую мелочь. Как и подобало важному лицу, он вел себя грубо и высокомерно, но при этом был жаден до денег и болезненно