Род человеческий - Робер Антельм

– безвредная жирная муха. Эти солдаты больше не будут воевать, эти орудия больше не будут стрелять; эти танки, машины, пушки еще не искорежены, но это уже металлолом. Поля вокруг опустели. Да, есть траншеи, укрытия, можно сражаться, но они все опустели. Солдат тянет на дороги, они не хотят ни останавливаться, ни оборачиваться. Спиной к врагу. Долой игру в героев, бой на равных, тактические ухищрения; враг стал пугалом. В этом отступлении оставленные солдатами дома сразу населяются призраками врагов; то же самое с последним поворотом. Солдаты бегут по дорогам, а страх дышит им в спину. Они не могут даже повернуться к нему лицом. Им не остается ничего другого, как идти, идти, а потом бежать, враг тут как тут, дышит в спину, идет след в след.

Незрима сила, вызвавшая к жизни это смятение. Отрава идет по всему горизонту за их спинами, мы же только этим горизонтом и дышим, в нем одном все наши надежды.

Трактор встал на окраине какого-то города. Мы снова идем пешком. Близится вечер. Вступаем в город. За несколько часов до нас здесь побывали самолеты союзников. Разверстые дома, дымящиеся санитарные машины, бегающие взад-вперед люди, безумные лица только что овдовевших женщин. Мы уже видели все это: выставленная на всеобщее обозрение спальня с трюмо и обоями, те же самые фигуры потерпевших, сиротливо собравшихся вокруг уцелевших перекрытий и всматривающихся в уцелевшие стены; они уходят, затем возвращаются к раскуроченным балкам и камням, к своим площадям.

Нам все это знакомо и – безразлично. Эти дети, бегущие по улицам; эти старухи с узлами под мышкой, стоящие перед руинами своих домов; этот образ всеобщего бедствия проходит мимо меня, пока я сам прохожу по городу. Наши скорби встречаются взглядами. Один взгляд отчаяния пересекается с другим, и что же: в глаза бросается только нежность этих глаз напротив, жалость к себе, которую читаешь во взгляде других.

Наступает ночь, я иду рядом с Джо и Гастоном, у которого болит живот. С самого утра он говорит короткими, отрывистыми и бессвязными фразами, словно в коме. Он протягивает мне свой мешок и останавливается на обочине. Мы продолжаем идти. Гастон не возвращается.

Мы останавливаемся на перекрестке, запруженном солдатами. Уже совсем темно. Гражданские раздают кофе, мы стараемся смешаться с солдатами, в наши котелки тоже наливают какую-то бурду. Кофе полагается несчастным, которые бегут с фронта, мы пьем его, будто мы тоже несчастные солдаты. Нас находят охранники. Мы рассаживаемся среди них. Такая мешанина успокаивает. Потом солдаты уходят, и через некоторое время наша колонна снова пускается в путь. Подходим к небольшому вокзалу, дальше поедем на поезде. В темноте мы теряемся. Я даже не вижу перил, потом попадаю в группу своих, они идут вперед. Поднимаемся в тесный вагон и давимся. Я наступил на ногу охраннику, он выругался и ударил меня прикладом по ноге. Ничего не видно. Фриц заговорил с охранником. Один товарищ переводит: «Через восемь километров выедем из опасной зоны».

Поезд отправляется; нас в очередной раз куда-то увозят. Немецкая армия развалена, поражение неотвратимо, но нас все равно стерегут. Нашим удалось смести с лица земли целые города, перейти Рейн, разгромить самые мощные вооруженные силы в мире, но кучка зебровидных узников, заложников, затерявшихся в Германии, проскочила у них между пальцами. Мы остаемся обитателями этой немецкой планеты, правда планеты обезумевшей, где все тот же господин – эсэсовец, где в каком-то заштатном товарняке перемешиваются чистокровные немецкие солдаты и завшивевшие, прогнившие заключенные. Я дышу в затылок солдату-эсэсовцу, только что огревшему меня прикладом; ему хочется, чтобы этот поезд шел как можно быстрее, мне – чтобы он встал и стоял; я чувствую его запах; он никогда еще не видел врага так близко – врага по коже, шкуре, одежде. Сколько времени можно простоять вот так, прилипнув друг к другу, и оставаться при этом врагами? Я не смог бы вынести этого запаха его кожаных ремней и вонзил бы свой нож ему в шею. Но в темноте и толчее битком набитого вагона все это скоро проходит, и через какое-то время я перестаю что-либо чувствовать, кроме вагонной тряски. Может и он, этот часовой, для которого я являюсь знаком пока еще сохраняющейся у него власти, ощущает меня только по запаху – от меня пахнет, значит я существую; я существую только в виде запаха.

Мы проехали восемь километров; поезд остановился. На улице темно. Фриц сказал что-то охранникам, те рассмеялись. Выходим, los! los! Они успокоились. Не слышно ни пушки, ни пулеметов.

Снова идем по дороге. Идем и идем, несколько часов подряд. Устали даже охранники. Ночью мы проходим через Галле; шоссе, потом мостовые, закрытые дома, ни единого огонька, стены, снова стены, потом снова шоссе. Идем и идем. Мы соприкоснулись со стенами Галле, где тысячи людей продолжают жить своими жизнями. Они никогда не узнают, кто прошел по городу этой ночью. Прошли заключенные, которые смотрели на закрытые наглухо окна и которым очень хотелось спать; в смятении они подумали о своих постелях, а потом содрогнулись от неведения этих людей и этого еженощного сна за этими закрытыми наглухо окнами.

После Галле мы переправляемся через Зале на пароме. Вода темная. Мы прилегли на доски. Негромко гудит мотор. Потом вдруг – плюх! Кто-то прыгнул в воду. Выстрелы. Я даже не смог проснуться. Когда мы оказались на другом берегу, вставали с огромным трудом, колени не гнулись, ноги как деревянные. Переправа еще больше отдалила нас от конца. Это удаление не так остро чувствовалось в многокилометровом марше, а тут переправились на другой берег и сразу оказались намного дальше.

В очередной раз выходим на дорогу. Б. держится за мою руку. Вокруг шеи он повязал белую тряпку, по ней-то я и узнаю его в темноте. Б. идет, опустив голову. Он подошел и взялся за мою руку, не сказав ни слова. Совсем выбился из сил. Мне тяжело, я сам еле переставляю ноги. На этот раз усталость подступает медленно, не одним махом, как тогда, на заводе. Мы идем без передышки несколько часов. За спиной кто-то останавливается; два товарища подхватывают его и тащат на себе. Колонна на пределе.

– Давайте передохнем! – кричит кто-то.

– Ruhe! – орут в ответ капо.

Колонна продолжает свой путь. Б. все сильнее тянет мне руку. Я тащу его, опустив голову на грудь. Пытаюсь держаться строго за идущим впереди, подстраиваться под его шаг и тем самым заставлять себя идти вперед, но это невозможно, я сбиваюсь и начинаю отставать. Нас обгоняют другие, они толкаются. Не