Род человеческий - Робер Антельм

хватает сил уклоняться. Идем как лунатики. Всё, больше не могу. Высвобождаюсь из рук Б. Он причитает: «Я старше, ты не можешь вот так бросить меня…» Снова берет меня за руку, я молчу, нет сил что-либо говорить. Мне становится все равно, я могу упасть, могу покачать вверх-вниз головой, могу тяжело дышать или кряхтеть, как осел, сил больше нет. Чувствую, что рот перекашивается, челюсть отвисает, глаза закрываются. Кто-то сказал, что будем идти всю ночь; если так, до рассвета все попа́дают по дороге. В голове колонны тоже начинают мешкать, может, скоро остановимся.

– Давайте передохнем! – кричит кто-то.

– Ruhe! – орут в ответ капо.

Мы продолжаем идти. Б. так и висит на мне. Такая тьма, что хоть глаза выколи. Я не вижу Б., вижу лишь белую тряпку. Сообщества, группы, пары разбились, каждый проделывает свой путь в одиночку, своими ногами, со своей опущенной головой. Если нас заставят идти еще дольше, то мы просто попадаем все по дороге, и нас убьют. Нет ничего легче, такое возможно. С тех пор как мы в Германии, мы только это и делаем – осуществляем опыт того, что возможно. Идем, шатаемся, не разбирая дороги; нет ни сил, ни цели, ни передышек, ни переходов. А тут еще этот Б., который висит на мне. «Я старше», – говорит он мне; значит, для него я еще молодой. Когда я поворачиваюсь и смотрю, вижу только тень, силуэт и черты, которые вполне могли быть моими. У нас здесь нет возраста. Лишь вцепившись в мою руку, Б. вспомнил, что он меня старше. Время от времени слышится стон, кряхтенье, но в ушах постоянно стоит шарканье башмаков. Отчаяние – это когда не хватает сил вздохнуть, когда дыхание топчется на месте. Б. говорит сам с собой, плачет, у него нет сил складывать слова: «Не могу… встану… придем… придем…» Похоже, это сказал тот, кто идет впереди, с силой выдохнул из себя, а потом тяжело вздохнул.

Останавливаемся. Вся колонна сразу валится на правую обочину. Б. пропал. Я скатился в канаву.

Меня будит шум мотора. Рассвело. Я лежу на земле, уткнувшись лицом в траву, наверное, в том же положении, в котором был, когда упал сегодня ночью.

На дороге два трактора с прицепами. Мы снова куда-то поедем. Кто-то говорит, что ночью здесь проходили местные фольксштурмисты, которые хотели нас поубивать, но им помешали наши эсэсовцы.

Одуревшие, обессилившие, с ломотой во всем теле, забираемся по телегам. Выезжаем. Весеннее утро; равнина должна радовать глаз – золотистая зеленеющая равнина; утро должно быть ясным и свежим, роса должна блестеть; прекрасное весеннее утро. Но наши глаза не воспринимают ничего золотистого, росистого и зеленеющего. Перед нами простирается бесцветное и бесформенное пространство. Я беру и жую щепотку крахмала, оставшегося на самом дне мешка Гастона. В прицепах болтается груз.

Мы выезжаем на автостраду Берлин – Лейпциг и почти сразу прибываем в Биттерфельд, в тридцати километрах от Лейпцига. Трактора останавливаются на пустыре перед вокзалом.

По широкой улице, проходящей повыше нашей стоянки, идут прохожие. Некоторые из них останавливаются, встают у балюстрады и разглядывают полосатый груз, сваленный кучей в тракторные прицепы; кто-то почесывается, ищет вшей, кто-то слезает с телеги и идет, пошатываясь, к сортиру. Заросшие лица, заляпанные черной грязью; кожа и кости, обритые черепа, пьяно пошатывающиеся тела на иссиня-белых гноящихся ногах. Мы тоже поворачиваемся кому хватает сил, тоже на них смотрим. Среди них оказываются несколько французских рабочих. Они подходят.

– Откуда ты? – спрашивает один.

– Из Парижа, – отвечает другой.

Кое-кто кричит:

– Сопротивление! Хлеб есть?

Тут вмешиваются капо, не дают поговорить. Мы смотрим, как французы уходят.

Один капо взял несколько поляков и пошел за хлебом. Встаем в очередь. Каждому выдают ломоть хлеба и кусок колбасы. Ломоть не очень большой, но вкусно пахнет, колбаса тоже. Я режу хлеб на маленькие кубики, половину колбасы прячу в жестяную коробку. Хлеб я съел весь, не удержался. Поев, лег, вытянулся. Светит солнце, лицо обдает приятным теплом, я задремал. Нас не тревожили несколько часов.

Прохожие по-прежнему останавливаются перед балюстрадой. Встают, опираются на перила, разглядывают нас. После того как они всматриваются по несколько раз в одного из нас, после того как проследят, как один из нас встает, садится, ложится, после того как по несколько раз провожают взглядом кого-то из нас до сортира, пока тот не исчезнет за дверью, они отводят глаза, долго смотрят на равнину, на вокзал, на эсэсовцев, а потом уходят.

Сегодня 14 апреля. С тех пор как мы вышли из Гандерсхайма, прошло десять дней. При отправлении каждый получил три четверти круглого хлеба. Их хватило на два дня. Сегодня дали еще по ломтю.

Эсэсовцы понимают, что мы не сможем больше идти. Они понимают также, что на дорогах нас все равно догонят союзники. Похоже, что блокфюрер не горит желанием покончить с нами, ведь зачем-то он нас сюда привез. Наверное, получил приказ нас куда-то доставить, наверное, в Дахау. Приказ – вот что сейчас самое главное. Союзники в тридцати километрах. Возможно, у эсэсовцев остается последняя возможность выполнить приказ – это поезд.

Часть третья. Конец

Поезд отправился на закате. Пока было светло, часовой оставался в нашем вагоне, перед раскрытой дверью. Эсэсовец стоял, приставив винтовку к ноге, смотрел наружу. Его спина почти целиком заслоняла дверной проем; между ног и по обеим сторонам спины перед нами проплывали фрагменты деревьев, фрагменты домов. Он стоял, почти не двигаясь. Потом совсем стемнело; спина эсэсовца почернела; он смотрелся, как на входе в сторожевую будку. На очередной остановке эсэсовец выпрыгнул и закрыл дверь вагона на запор. Мы остались одни.

Нас было немного: человек пятьдесят. Мы сидели на полу, прислонившись затылками к стенкам вагона, в две сидячие шеренги, друг против друга. В каждом углу вагона было оконце, через которое виднелся квадратик неба.

Груз утопал в черноте вагона. Каждый всматривался в квадратик неба, черневший в окошках, где появились первые звезды. Это был единственный выход в пространство, все туда и смотрели, поскольку черный свет шел только оттуда. Все, что должно было произойти, встраивалось в чередование света и тьмы в этой дыре, которая все больше утопала во мраке.

Я лежал рядом с Джо и А., парнем из Нормандии, который толкал со мной повозку в Гарце. В этой половине вагона был также Лансьо, с которым я столкнулся, когда отстал от колонны, К., трое испанцев, ребята из Вогезов, еще один из Вандеи…

Поезд шел не очень быстро. Мы отдавались