Род человеческий - Робер Антельм

Пока было светло, мы сидели, прислонившись к стенкам вагона, может быть, потому, что пока было светло, что-то могло произойти, по какому-нибудь знаку мы могли понять, где находимся, сколько нам еще трястись в вагоне, куда направляемся; вдруг резко откроется дверь, нам крикнут: «Los, alle heraus!»[66], дадут по куску хлеба или просто так, чтобы оставить нас на насыпи.

Мало-помалу в вагоне стало совсем черно. Мы перестали различать лица друг друга. В такой черноте ничего не могло произойти, чего бы мы ни ждали. Поезду предстояло катить дальше в ночи, может быть, останавливаться, но в окошко не дано было больше ни увидеть ничего, ни даже услышать криков эсэсовцев. Мы начали снимать ботинки, положили их под голову, стали укладываться. Напротив меня лежал длинноногий парень, его пятки упирались мне в пах; я попытался отодвинуть его ногу, он ее напряг; я приподнял было ее и положил рядом. Он начал орать:

– Ты можешь не дергаться?!

Я отпустил его ногу, она ударила меня в бок. Когда я сам вытянул ноги, то почувствовал, что уперся ступней ему в лицо.

– Вот урод!

– Сам убери ногу!

Он взял мою ступню, приподнял ее и сбросил на лежавшего рядом.

– Достал ты уже со своей ногой! – заорал сосед, который заработал своими ногами так, будто ехал на велосипеде. Все пинки пришлись по А., лежавшему рядом со мной; он стал пинаться в ответ.

Ноги пристроить было некуда. Никто не хотел уступать, никто не хотел, чтобы его раздавили. В другой половине вагона происходило то же самое. Весь вагон вопил. Перепутавшиеся ноги сплетались в узлы, из которых высвобождались с огромным усилием и болью: никто не хотел, чтобы его раздавили. Это была битва ног, одних только ног. Зажмурив глаза, мы отдавались этому копошению, как если бы тело ниже пояса зажило собственной жизнью. В конце концов ноги, обессилев, опускались, смирялись с тем, чтобы их давили другие ноги, более сильные. Но самые сильные хотели во что бы то ни стало остаться самыми сильными, спокойно расположиться на постели из подавленных ног. Между тем самые слабые начали бунтовать, и в темноте забитого грузом вагона копошение возобновлялось с новой силой, человеческие ноги летели во все стороны. В окошке ничего не было, оно оставалось черным. Все это происходило посередине вагона. Тебе в лицо упиралась ступня, тогда как пальцами ног ты чувствовал лицо другого. Из темноты вагона доносились вопли.

Борьба была изнурительной, ноги рано или поздно бессильно опускались. Они смирялись, раздавленные или нераздавленные, враждебные или прилипшие друг к другу.

Я повернулся на правый бок и уперся берцовой костью в пол. Джо, уткнувшись в спину А., упирался коленкой мне в спину. Мы замерли в трясущемся вагоне. Но тут стали просыпаться вши и бродить по застывшей коже; они приостанавливались и медленно впивались в нее. Я начал чесаться, перебирать плечами, потом пустил в ход руки и чесал через рубашку, но в скором времени горело все тело, спина, грудь, подмышки, между ног. Рядом зачесались и завозились Джо и А. Так приумножались круги нашего пленения. Мы все были в клетке вагона, но каждый из нас был клеткой со вшами; мы все были узниками вагона, но каждый из нас – тюрьмой для отдельной вши. Мы пытались не двигать ногами, но жжение было невыносимым; не двинуться было невозможно, надо было двигаться, надо было чесаться; те, что лежали напротив, тоже зачесались. И тут опять развернулась баталия ног, она на какое-то время отвлекла нас от вшей. Но когда ноги уставали, опускались, горение кожи возобновлялось.

Было темно, но в этом вагоне ночь расплывалась, она была так же далека, как день или солнце. День – это когда квадратик оконца там, на стене, посветлеет, но это будет позже. День откроет эти сбившиеся в кучу одеяла, эти копошащиеся ноги. Дню откроются и лица, и тогда те, кто всю ночь сражался своими ногами с ногами другого, не станут ненавидеть другого сильнее, чем прежде; они едва ли друг на друга посмотрят. Наступит день, и от этой ярости, что пылала черным светом в темноте, когда лица не видели друг друга и глаза ничем не могли помочь, от этой ярости, с которой тело освобождалось от ног, от рук, от кожи, от этой кошмарной перепалки между ногастыми незнакомцами, между бокастыми соседями ничего не останется. Наступит день, и к каждому из нас вернутся сдержанность и чистота.

Окошко просветлело. Клетка постепенно побелела, и из темноты выступило все, что копошилось на полу. Так на нас навалился день. У нас оставались глаза, чтобы его увидеть. Через окошко были видны даже плывущие облака. Наступил день, и вши заснули. Они никуда не делись, просто уснули, разбухнув, под рубахами, в швах, в волосах в паху. Мы их чувствовали, ощущали, как они поправились, но они уснули. Ночью поезд несколько раз останавливался; когда вагон замирал в неподвижности, мы отчетливо ощущали их вес, присутствие; вшивая клетка становилась у́же, теснее, определеннее. Если вагон не трясло, копошение вшей ощущалось с невыносимой отчетливостью. С наступлением дня жжения не чувствовалось, зато отчетливо ощущалась грязь заскорузлой рубахи и плотность уснувших тварей.

Старик-испанец, лежавший под окошком, приподнялся и сел, откинувшись на стенку вагона. Это был каталонец. Одного из его сыновей расстреляли у него на глазах во Франции; второй лежал рядом с ним. Лицо старика пожелтело, иссохло, стало маленьким и круглым, морщинистым; невозможно было понять, сколько ему лет. Сыну было лет двадцать.

В Гандерсхайме отец как-то подрался с убийцей из-за картошки. Тот избил его в кровь, обзывал старым придурком. Сын заступился за него, потом подошел и сказал: «Padre!» Отец обратился к нему своим иссохшим лицом и заплакал.

Отца обзывали придурком на глазах у сына. Изголодавший старик, который шел воровать впереди сына, чтобы его накормить. Отец и сын, изъеденные вшами; оба без возраста, одного не отличишь от другого. Оба голодали и совали друг другу с обожающими взглядами кусок хлеба. И оба лежали здесь, на полу вагона. Если бы оба они умерли, разве кто-то не понес бы бремя двух мертвых тел?

В темноте старика толкнул сосед, они сцепились. Было слышно, как старик угрожал резким и дрожащим голосом: «Maricón!»[67] Сын тоже слышал и нежно успокаивал его: «Calla, calla»[68].

Сейчас сын тоже проснулся и позвал:

– Padre! Que tal?[69]

Старик