Современники - Юрий Николаевич Либединский

лавины, а весною и летом горные потоки — они уносят землю с полей, засыпают щебнем сады и огороды, разрушают дороги. Нет, с тех пор, как революция открыла доступ нашему крестьянину на плоскость, как у нас называют равнину, с этого времени кабардинец ожил, и у нас никогда не забудут, что земли богатых помещиков нам дала русская революция. И я вам вот что скажу: привезите сюда не только что нашего крестьянина-хлебороба, а даже самого завзятого пастуха или табунщика, вроде нашего общего друга деда Магомета с пастбищ под Эльбрусом, и поставьте его здесь, — и он скажет примерно то же, что и я сказал сейчас… «Для нартского младенца, — скажет он, — нужна нартская колыбель, и она — вот, эта колыбель великого народа».

Али обвел рукою беспредельные поля вокруг нас. И в этот тихий денек, когда трудно было найти границу между белесым небом и снежной землей, и за синими, хвойными чуть сквозили далекие лиственные леса, и повсюду далеко и близко дымили невидимые деревни, и гудела над нами линия высоковольтных проводов, — очень выразительно было то, что сказал Али. Он всегда знал, что именно почувствует в том или ином случае или как выразится его земляк, кабардинский крестьянин, с которым он всегда чувствовал кровную связь, душу которого раскрыл в своих замечательных стихах и поэмах.

Но при этом скромность никогда не покидала Али, — это было не только внешнее усвоение манеры поведения, это была присущая его характеру особенность.

Помогая мне собирать материалы о восстании на Зольских пастбищах, происшедшем летом 1913 года, Али сопровождал меня, когда я посещал дома крестьян — участников восстания.

Соблюдая правила кабардинского гостеприимства, согласно которому хозяину неприлично первому спрашивать у гостей, кто они такие, Али Асхадович в каждом случае старался сосредоточивать внимание хозяев на мне, приезжем, а себе отводил скромное место переводчика и сопровождающего. Но однажды я задал вопрос нашему хозяину, почтенному кабардинцу:

— Знаете ли вы Али Шогенцукова?

Хозяин поднял обе руки, несколько раз повторил имя и фамилию, произнесенные мною, и что-то сказал, должно быть весьма лестное, так как Али впервые уклонился от обязанностей переводчика и не стал мне переводить ответ старика.

— Вот Али Шогенцуков, — сказал я тогда хозяину, указывая ему на поэта.

Хозяин, нарушив присущую своим годам горделивую важность, вскочил и низко поклонился Шогенцукову, а затем торопливо стал созывать своих домашних. Пришла юная черноволосая девушка в розовом платье, прибежал со двора крепыш внук, на пороге встала жена… А затем все, кто в этот страдный день колхозного лета оставался в ауле, — дети, старики и старухи — все собрались во двор. Старики чинно жали руку Али Асхадовичу, подростки читали ему его стихи.

Когда мы уехали из деревни, поэт смущенно упрекнул меня за то, что я нарушил его инкогнито.

— Наш народ очень добрый, вежливый народ. За самое малое он благодарит как за что-то драгоценное. Право, не делайте больше так, не называйте меня!

Имя Шогенцукова известно сейчас в Кабарде каждому. Его песню о трактористке Лине поют на кабардинских полях. Когда итальянские фашисты захватили Абиссинию, Али Шогенцуков от имени кабардинского народа клеймил захватчиков гневным проклятием. Разгорелась антифашистская война в Испании — и с Кавказа летят восторженные стихи Али Шогенцукова об испанских бойцах, отстаивающих свою землю и свободу. Когда немецкие фашисты напали на нашу родину, Шогенцуков заканчивал свою поэму к двадцатипятилетию советской власти в Кабарде. В ней утверждалась традиционная дружба кабардинцев с великим русским народом; поэт благодарил партию большевиков за социалистическое преобразование Кабарды, благодарил Сергея Мироновича Кирова, первого посланца партии к кабардинскому народу в годы становления советской власти на Кавказе; в поэме звучал пафос первых пятилеток…

Последнюю, третью часть поэмы дописала сама жизнь. Началась война — и Али Шогенцуков призывал свой народ: «Все берите оружие!» В сентябре 1941 года Али Шогенцуков отправился в ряды Советской Армии. Он еще не доехал до линии фронта и не успел получить в руки оружие, как был в пути захвачен немцами. Фашисты замучили его голодом в концентрационном лагере.

Первую скорбную весть о гибели Али принес солдат, возвращавшийся после войны из гитлеровского лагеря смерти. Он очень торопился к себе домой, куда-то на Ставрополье, был худ и бледен.

— Заморили тут голодом фашисты одного вашего человека, Али — имя, а фамилию забыл, мудреная. Заставляли его, чтобы он воззвание написал на вашем языке, в стихах, что ли… Он отказался, они его тогда в холодный барак заперли и пищи лишили, он и помер, чистая душа, а служить им отказался… Его, уже мертвого, вынесли из барака нагого, на мне рваная шинелька была, я на него набросил, — разве можно такого человека похоронить без чести!

И, слушая эту незамысловатую, впоследствии подтвердившуюся историю, я вспоминал тихий вечер зимы 1939 года, приветливые огни старого, впоследствии также сожженного руками фашистов, малеевского Дома. Али легкой походкой горца шагал рядом со мной по звонкому снежному насту и то звонко, по-русски, то мягко, по-кабардински, читал вслух стихи Пушкина и Лермонтова, свои переводы великих русских поэтов.

Если бы ты знал, Али, что русский брат оказал тебе последний почет, набросив на тебя свою солдатскую боевую шинель, твоя гордая душа была бы удовлетворена!

1958

Бекмурза Пачев

В кабардинском селенид Нартан в восьмидесятых годах прошлого столетия произошло событие, по тем временам довольно обычное. Молодой крестьянин Бекмурза Пачев не смог собрать калыма, чтобы жениться на девушке, которую любил и которая его любила. Он решил выкрасть свою невесту. В тихий и сонный час рассвета девушка вышла из дома, и возлюбленный ее, сильный, высокого роста юноша, бережно взял ее на руки. Но отец девушки, выследивший дочь, схватил вдруг похитителя за полу черкески и стал громко ругать его и скликать родичей.

— Пустите меня, отец… — почтительно попросил юноша.

Но старик кричал все громче. Бекмурза вынул кинжал из ножен. Девушка ахнула, старик завизжал, но не выпустил полу черкески: к нему на помощь бежали люди. И тогда Бекмурза, не говоря ни слова, отрезал кинжалом полу черкески, за которую держался старик.

Похищение не удалось. Если бы оно удалось, Бекмурза мог бы вести с семьей невесты переговоры об узаконении брака — таков обычай. Но тому, кто не сумел украсть свое счастье, оставались только горе, позор и насмешки. И хотя отрезанная пола черкески доказывала кротость Бекмурзы и уважение к отцу невесты, обычай был против него, и ему оставалось только покинуть родной Нартан.

Спустя несколько лет он вернулся. Его избранница