Современники - Юрий Николаевич Либединский

— Кабарда… — прохрипел я, чтобы они знали, кто я.

— Так я же говорю, черкес, — обрадованно сказал кто-то из них.

— Мал еще, совсем мальчишка…

— И куда занесло птенца!..

Они говорили между собой и одновременно приподняли мои плечи и мою голову. Они совали мне хлеб, яблоки. Потом, когда я пришел в себя, они, поддерживая меня под руки, повели с собой, успокаивая, утешая и ободряя. А им самим приходилось нелегко. Они были безземельные, и им самим жилось очень трудно, но они меня поддержали, и я поправился…

«Не горюй, милая мать, я мужественно перенесу горечь разлуки», — так закончил поэт свое первое стихотворение. И он выполнил свое обещание: одолел все лишения, окончил школу и вернулся на родину.

К тому времени в Кабарде установилась советская власть. Во всех областях жизни начались невиданные перемены.

Чудесное время! Тьма рассеялась, и кабардинский народ начал быстро наверстывать упущенное. Вековая мечта лучших людей Кабарды исполнилась. Вместо одного «цаговского университета» открываются десятки школ. В каждом, самом глухом селении учатся дети, и подростки. А в Нальчике, в большом цветущем саду, построен целый городок для учащихся, названный Ленинским городком. И Али Асхадович Шогенцуков, в то время уже известный поэт, не только принимает участие в деле разработки кабардинского алфавита, но и отдается своей любимой педагогической деятельности. Учитель, заведующий школой, инспектор окружного отдела народного образования, директор колхозного университета — кем только не побывал за эти годы Али Шогенцуков! На глазах Али Шогенцукова и при его участии в Кабарде стали создаваться первые колхозы, он помогал им организоваться, он воспевал их в своих стихах.

Начав еще на чужбине с лирических, проникнутых патриотическим чувством стихотворений, Али Шогенцуков по возвращении на родину перешел к стихам остро публицистическим, то проникнутым пафосом строительства новой жизни, то бичующим пережитки старины. Потом он стал создавать свои поэмы.

В первой из них — «Камбот и Ляца» — нашли отражение поэтические предания кабардинского народа, освещающие его историческое прошлое, ту своеобразнейшую эпоху, когда феодалы начали утверждать свое господство в Кабарде. Вольнолюбивое кабардинское крестьянство в те времена то и дело разрывало цепи феодального гнета, и не раз бывало тогда, что крестьянские ополчения разбивали на поле битвы кичливых кабардинских князей с их дружинами. Али Шогенцуков своим волшебным пером воскресил реальные характеры князей и их дружинников; он создал героический образ бунтаря крестьянина, ушедшего в лес и готового мстить феодалу, убившему его сыновей. Быт этой исчезнувшей эпохи, ее нравы, обычаи и психология встают перед нами реалистически достоверно, с художественными деталями, яркими, и убедительными.

Али Шогенцуковым нарисована широкая картина эпохи, верно воспроизведены отношения Кабарды с ее соседями — крымскими татарами и ногайцами. Далеко хватал в ту эпоху хищнический взгляд гордого кабардинского феодала — он не боялся померяться силами с Крымом, — и все же его заставляли трепетать восставшие крестьяне! Князья разрушили счастье влюбленных раба и рабыни; народ сочувствует этой чистой любви, скорбит о гибели юноши и девушки и обрушивает на феодалов свой справедливый гнев, мстит им за свои муки и страдания.

Вторая поэма Али Шогенцукова — «Мадина» — ввела меня в сферу лирических чувствований поэта. С самого начала поэт сообщил нам, что он с детства знал героиню поэмы. Он был ребенком, когда эта ласковая девушка нянчила его. Она стала жертвой жестоких старинных обычаев. Прочитавши эту поэму, невозможно не проклясть весь средневековый азиатский уклад!

Третья поэма Шогенцукова — это «Юный герой». Время действия — заря советской эпохи. Гражданская война в Кабарде. Мальчик-кабардинец хочет мстить за отца своего, убитого белыми, и стремится вступить в отряд Красной Армии. Его не принимают из-за малолетства, но он совершает подвиг, который открывает ему дорогу в ряды бойцов.

Особенно удался Али Шогенцукову друг и покровитель мальчика, русский боец-пулеметчик. Любовь и уважение Али Шогенцукова к русскому народу нашли отражение в этом образе.

Али Асхадович всегда с глубокой любовью говорил о русском народе и о русском языке.

— Девять десятых того, что я прочел за свой век, прочитано мною по-русски. Бывает так, что я ловлю себя на том, что по-русски думаю… Конечно, в этом нет ничего удивительного. Для всех нас, горских народов, русский язык — это дверь в сокровищницу великой культуры великого народа, это язык советского братства…

При всей своей приветливости и вежливости Али Шогенцуков всегда был сдержан. Насильно вызвать его на какое-либо откровенное признание было просто невозможно, если только душа его сама, по собственному побуждению, не раскрывалась, — в этом, пожалуй, особенно проявился национальный характер кабардинца, чуждого распущенной болтливости.

И в тот тихий вечер, когда мы бродили с ним по тихим заснеженным полям Подмосковья и неяркая заря окрашивала небо и землю, его сдержанная душа вдруг раскрылась передо мной.

Разговор этот происходил в конце зимы 1939 года, когда Али Асхадович провел несколько дней в доме творчества имени Серафимовича под Москвой, в той самой Малеевке, гостеприимный кров которой знают многие писатели — и московские и приезжие.

Цель тогдашнего приезда Али Асхадовича ускользает у меня из памяти, но прогулки и разговоры запомнились навсегда…

Зима уже шла к концу, долго не было снега, наст слежался очень прочный и не проваливался под ногами, особенно если идти по солнечной стороне длинных косогоров, на которых раскинулись малеевские поля… Мы взошли на один из таких косогоров. Внизу была видна синяя ледяная дорога Москвы-реки, а за нею, на том берегу ее, врезаны были в снеговые поля полуострова хвойного леса, один над другим, и чем дальше, тем синее. И тут Али вдруг прервал оживленный литературный разговор и сказал, оглядываясь кругом и полной грудью вдыхая еще по-зимнему сонный, но уже приправленный весенней хмелинкой воздух:

— Хорошо… Как просторно! Россия…

И он так сказал это, что я его свежим взглядом точно впервые увидел то, что было вокруг, — родной простор и величие, простое и ясное. И, конечно, я понял его, но не то из вежливости, не то из чувства противоречия возразил:

— Ну, а у вас в горах разве меньше простора, красоты и величия?

Али засмеялся своим незабываемым, приятным, добродушно-веселым смехом и сказал, махнув рукой:

— Это для вас, конечно, красиво — для русских. Пушкин, Лермонтов, Толстой — никто лучше русских не написал о Кавказе и его красоте и величии. Но если вы кого-нибудь из моих баксанских земляков спросите, по душе ли ему приходятся наши горы, он еще, пожалуй, обидится, подумает, что вы над ним смеетесь…

— Да чего же тут обидного? — спросил я.

— А то, что с гор зимой катятся