Современники - Юрий Николаевич Либединский

— Здравствуй, Кабарда! — говорил я. — Чем-то ты одаришь меня в этот приезд?!

И ожидания не обманули меня. Впечатления этой поездки дали мне возможность насытить реалистически достоверными образами всю обширную ткань моего повествования.

И сейчас, когда работа над этим произведением закончена и вылилась в трилогию «Горы и люди», «Зарево» и «Утро Советов», я не могу без глубокой благодарности вспомнить выдающегося поэта Кабарды Али Асхадовича Шогенцукова, который удостоил меня своей дружбы. Он как другу рассказывал мне о себе, и эти рассказы помогли мне постичь кабардинский национальный характер, как это не могли, бы сделать никакие исторические труды. Он простыми словами пересказывал мне с кабардинского на русский те из своих произведений, которые тогда еще не были переведены, а я с его помощью понял историческую судьбу кабардинского народа.

Али Асхадович Шогенцуков происходил из многодетной семьи крестьянина-бедняка, проживавшего в селении Старая крепость. Своей письменности у кабардинского народа не было, и легко представить себе те исключительные трудности, с которыми в дореволюционное время сталкивался каждый кабардинец, стремившийся к знаниям и культуре. Эти трудности с детства испытал на себе Али Шогенцуков. Только одну узенькую тропку оставило царское правительство и местные князья для крестьянского сына, принадлежавшего к угнетенному горскому народу. Эта тропка вела в мечеть, и талантливый мальчик в своем стремлении к знанию оказался в Баксанском духовном училище.

Но в России уже наступила предреволюционная эпоха, передовые люди проявляли себя в самых глухих уголках. В Баксанском училище основы естественных наук преподавал Нури Цагов. Он старался пробудить в своих учениках пытливость, привить им любовь к точным знаниям. Это пришлось не по душе фанатикам мусульманам. Нури Цагов был изгнан из училища. И вдруг на защиту преподавателя осмелился выступить худощавый, бедно одетый, черноглазый мальчик Али Шогенцуков. Он разделил участь своего учителя и был тоже изгнан из стен училища. Но гонители просвещения не смогли одолеть Нури Цагова. Стремление к культуре приобрело в то время среди кабардинского народа очень широкий характер. Вскоре враги и друзья Нури Цагова узнали, что опальный преподаватель решил создать свою школу. К своей крестьянской избе он собственными силами пристроил еще одну комнату — в ней он предполагал развернуть учебу. В работе принимали ревностное участие будущие ученики, и едва ли не первым среди них был Али Шогенцуков. Так создалась новая школа. Ее называли «цаговским университетом». Враги произносили эти слова с насмешкой и ненавистью, друзья — с благоговением и уважением. Для духовного роста Али Шогенцукова «цаговский университет» имел громадное значение. Здесь он овладел начатками светского образования, здесь познакомился с русской литературой и на всю жизнь полюбил Пушкина, Лермонтова, Некрасова. Здесь Али определил свое жизненное призвание. Он хотел вступить на тот же путь, по которому шел его учитель и старший друг Нури Цагов. Он решил стать учителем. Но в Кабарде, где в советское время любой кабардинский юноша или девушка могут получить законченное педагогическое образование, в царское время нельзя было мечтать не только об университете, но даже и о средней школе. Начались долгие мытарства. Али узнал, что в Темир-Хан-Шуре открылись учительские курсы. Он отправился туда, окончил эти курсы, потом добрался до Крыма, где в Бахчисарае существовало так называемое Гаспринское педагогическое училище, проникнутое духом мусульманского фанатизма. В стенах этого училища и застала Али революция 1917 года. Турецко-мусульманские заправилы училища после революции прикрыли его, а десять лучших учеников решили отправить в Константинополь. Али Шогенцуков был назван в числе этих десяти. На Кубани в это время бушевала гражданская война, пробраться в Кабарду было невозможно. Оставаться в Крыму тоже не имело смысла, здесь начали бесчинствовать белогвардейцы и крымско-турецкие националисты. Али Шогенцуков решил использовать представившуюся ему возможность и ехать довершать образование в Константинополь.

Сурово сложилась жизнь одинокого юноши-кабардинца в громадном городе, столице тогдашней Турции. Училище, в которое он прибыл, не обеспечивало учащихся ни кровом, ни питанием. Али Шогенцуков стал работать грузчиком в порту. Этим он поддерживал свое существование и упрямо продолжал учиться. Турецкая школа своими исламистскими традициями была сродни Баксанскому духовному училищу и бахчисарайскому педагогическому. Отбрасывая суеверие и схоластику, Шогенцукову приходилось самому добывать зерна истинного знания. Али сносно овладел французским языком и познакомился с лучшими образцами французской поэзии.

Все можно было вынести для того, чтобы продолжать образование, — и нужду, и лишения, и болезнь. Но страшнее всего была тоска по родине. Во сне и наяву грезились Али Шогенцукову белые вершины Эльбруса, плодородные сады и поля, раскинувшиеся по кабардинским нагорьям.

— Там, в городе Стамбуле, поблизости от его знаменитой гавани, раз в жизни мне пришлось умереть и воскреснуть… — рассказывал Али. — Посланный сюда для завершения образования, я не имел никаких средств к существованию, и поэтому мне приходилось и учиться и работать, по большей части в порту: я то разгружал товары, то подносил вещи пассажирам. Но это был скудный и случайный заработок, и если бы не дешевые фрукты, конец наступил бы гораздо скорее. Я медленно умирал. Среди турок-грузчиков, с которыми я вместе работал, таких же обездоленных, как я, наверное, были хорошие, задушевные товарищи, но тот народный турецкий язык, на котором они говорили, совсем не похож был на витиеватый, мнимолитературный язык, которому нас обучали в бахчисарайском училище, да и акцент мой адыгский, вероятно, мешал, и они покатывались со смеху, когда я к ним обращался. А вы знаете, что у черкеса от насмешки кровь свертывается в жилах. Вот и бродил я, всем чужой, по огромному чужому городу, худенький, щуплый мальчишка, и от голода дошел почти до невменяемости. Только и осталось у меня утешение — бормотать на родном языке слова, обращенные к дому, к матери, к родине: для меня «родина» и «мать» в то время слились в один женский образ. Так и составилось мое первое стихотворение «К матери», которое вы знаете…

И вот мой конец наступил. Два дня я ничего не ел и упал на камни возле порта. Все потемнело в глазах моих, холодный пот выступил на лбу, и меня не стало. Не знаю, сколько времени продолжалось это небытие, — думаю, что не очень долго: тень телеграфного столба, возле которого я упал, почти не сдвинулась с места… Возвращение к жизни обозначилось тем, что я услышал над собой голоса. Что-то невыразимо дорогое было в звуках этой речи, я увидел над собой усатые лица, папахи,