Современники - Юрий Николаевич Либединский

к жене, письмо, которому суждено было остаться незаконченным и последним. Глубокая ночь, горит ночник, его шаткое пламя гонит тени по белым стенам мазанки. На лежанке и на полу спят боевые товарищи Юрия, те, о которых в своих письмах написал он столько слов, полных глубокой заботливости и ласки.

«Два часа ночи… мы стоим на пятачке, на одной ноге, другую поставить некуда».

Вчера Юрий вступил в партию, назавтра предстоит бой на прорыв, и Юрий совершит тот самоотверженный воинский подвиг, к которому он был подготовлен всей своей жизнью. Пройдет менее суток — и под вечер 20 сентября колхозник Алексей Коваленко найдет окровавленное тело героя, сражавшегося с немцами до последней капли крови. С благоговением сочтет он раны, снимет с груди его документы и письмо к жене, но оставит при нем его орден и похоронит в родной земле, за которую он умер.

По предсмертному письму видно, что Юрий сознавал всю серьезность военной обстановки, в которой находилось его соединение. Но какое внутреннее спокойствие и собранность, какая четкая наблюдательность пронизывает его письмо! Не думая о литературе, он и в это время продолжал оставаться писателем, — его глаза широко открыты и ясно видят все, его память четко фиксирует, и он в этом торопливом письме сумел выразить много такого, что под силу только подлинному художнику: незабываемый и грозный пейзаж войны, душевные движения сражающихся, их прерывистое дыхание и особенный воздух передовых позиций, все то, что сплачивает бойцов воедино, преисполняет их предельной нежностью и заботой друг к другу и ненавистью к заклятому врагу…

Юрий Крымов погиб молодым, а его писательская жизнь оборвалась в самом начале. Но за короткое время своей работы в литературе, кроме двух повестей, которые еще многие годы будут волновать читателей и, уже заняли известное место в истории литературы, Юрий Крымов оставил еще иное наследие, которое нужно ценить: он прожил свою жизнь так, что сам он, его облик активного строителя социализма, героического борца за родную страну и художника, выразившего социалистический уклад жизни в произведениях искусства, должны стать достоянием нашего народа, нашей литературы.

Его жизнь, его работа, его борьба и его смерть дают живую историю прекрасного молодого советского человека, а его преждевременно оборвавшееся творчество ставит благородную задачу осуществления того, что он осуществить не успел.

1958

Разговоры с А. Н. Толстым

Праздновался пятидесятилетний юбилей Алексея Николаевича Толстого. Мне пришлось тогда впервые посетить двухэтажный, довольно поместительный дом А. Н. Толстого в Детском Селе, ныне городе Пушкине. Весь этот дом заполнили гости, в больших комнатах расставлены столы, мебель сдвинута со своих мест, но все же колорит дома, уютного и по-настоящему культурного, сказывался и, в подборе картин и статуй и даже в расцветке гардин и штор.

Празднование прошло шумно, весело, и получилось как-то так — то ли мы опоздали на поезд, то ли сам по себе разговор наш с хозяином затянулся, но все гости уже разъехались, а мы с Михаилом Чумандриным задержались до первого утреннего поезда.

Не прошло и года, как была ликвидирована РАПП. По заскорузлым понятием предшествующего периода, Алексей Николаевич был «правым попутчиком». Но, оставшись с ним тогда наедине, мы, вчерашние рапповцы, встретили человека, настроенного к нам доброжелательно, внимательно выслушивающего наши мнения и оценки по вопросам литературы.

Я не помню содержания нашего разговора, память хранит только общий тон его, доброжелательный и дружеский.

Так кончилась старая рознь, созданная в условиях искусственного разделения писателей, — это было прямое следствие постановления ЦК о ликвидации РАПП и о перестройке литературных организаций.

В Детском Селе был Дом творчества писателей, я частенько уезжал туда работать и навещал иногда Алексея Николаевича. Сначала я просил его назначить время, когда могу заходить к нему, чтобы не помешать его работе. Но он всегда отвечал:

— Приходите в любое время, будем вместе гулять. — И категорически отказывался назначать время более точно. — Помешать мне работать нельзя… — говорил он.

Я рассчитал, что если приду часов в пять вечера, то вряд ли помешаю ему работать. Но когда я вошел в дом, мне тут же сказали:

— Алексей Николаевич у себя, идите к нему наверх!

Сверху доносился отчетливый стук пишущей машинки.

— Но ведь он, наверное, работает, я помешаю…

Однако возражение мое было оставлено без внимания.

Я постучался в дверь.

— Войдите, — сказал Алексей Николаевич.

Я тихонько открыл дверь и остановился на пороге.

Алексей Николаевич обернулся не сразу. К его большому письменному столу был приставлен другой, совсем маленький, для пишущей машинки, которая оживленно стрекотала под его пальцами. Алексей Николаевич был в каком-то пестром халате, подчеркивающем осанистость его большой фигуры. Оглянулся он только тогда, когда, очевидно, довел до конца фразу. Увидев меня, он сразу встал от машинки.

— Ну вот, я вам и помешал…

— Э, пустяки! Я уже с утра сижу.

И, заметив, что я разглядываю чернобрового Петра Великого, энергически смотревшего на нас со стены обоими, словно живыми, сверкающими глазами, Алексей Николаевич спросил, нравится ли мне этот портрет. Да, портрет с первого взгляда поразил меня своей живостью, при старинной манере письма, — глаза были необыкновенные, я словно сейчас их вижу. По стенам развешаны были старинные литографии, изображавшие новорожденный Петербург с его прямыми и почти пустыми, геометрически намеченными проспектами — першпективами.

В комнате, кроме письменного стола и маленького столика для пишущей машинки, стояло два или три простых продолговатых стола, и на каждом разложена была своя работа, — Алексей Николаевич с удовольствием, живо объяснил мне свою систему расположения материалов, которые могут понадобиться для работы.

Письменный стол был завален какими-то рукописями, книгами, прямого отношения к творческой работе писателя не имеющими, — мне подумалось, что за этим столом хозяин не работает. Я спросил Алексея Николаевича об этом.

— Нет, почему же, за этим столом я правлю после машинки, — ответил он. — Потом опять перепечатываю, потом опять правлю, — он махнул рукой.

Время от времени он зевал и яростно теребил свое лицо, — видно было, что он устал.

Система расположения материалов на больших и длинных столах (я мысленно назвал их верстаками) мне понравилась; писателю-прозаику, если он пишет объемное произведение реалистического характера, необходим именно такой стол для размещения материала. Письменного стола, даже самого большого, не хватает, соединить на одном и том же столе самый процесс писания и подготовленный для работы материал очень трудно, тем более, что Алексей Николаевич писал, — как я видел потому, что на разных столах расположены были разные материалы, — не только «Петра Первого», но одновременно работал еще (если