Современники - Юрий Николаевич Либединский

Для самого же процесса писания большой письменный стол не нужен: взял с «верстака» то, что необходимо для сегодняшней задачи, в случае, если по ходу работы что-либо понадобилось, опять подошел к «верстаку». Это не то что рыться на столе, заваленном бумагами…

Такие соображения пришли мне в голову при этом первом посещении кабинета Алексея Николаевича, и я с пользой применил их в деле организации своего «рабочего места».

В конце 1933 года или в начале 1934-го группа ленинградских драматургов поехала, к Алексею Николаевичу, чтобы поговорить о создании в Ленинграде какого-то нового театра. Я был среди них. Мы приехали к ужину, и Алексей Николаевич со свойственной ему гостеприимной манерой стал нас угощать.

Почти все лето 1933 года я провел на Северном Кавказе. При мне политотделы МТС сломили кулацкий саботаж, на моих глазах кубанские хлеборобы в трудных условиях провели посевную кампанию. Я был свидетелем рождения чувства коллективной собственности, я видел, как колхозники стали оберегать созревающий урожай от кулацких злоумышленников; при мне, наконец, урожай был собран, и я присутствовал на праздниках урожая.

Заполненный всеми этими впечатлениями, я ни о чем другом не мог говорить и рассказывал об этом так, как рассказываешь только тогда, когда еще не написал о всем том, чему свидетелем и участником приходилось быть. В моих рассказах радостное переплеталось с печальным, а порою и со страшным. В моей памяти оживали заросшие крапивой и терновником станицы, тракторы распахивали одичавшие, покрытые темным бурьяном поля. А какие люди, какие характеры…

Алексей Николаевич с интересом слушал. Когда я смолк, один из присутствующих драматургов сказал, обращаясь к Алексею Николаевичу:

— А все-таки жаль этой уходящей деревни, ее поэзии, ее садов…

Алексей Николаевич устремил на него недоумевающий взгляд.

— То есть, позвольте, чего это вам жаль?

— Ну как же, — ответил изрядно оробевший товарищ, почувствовав, что попал впросак. — Сады, соловьи… Ну, всего того, что было прелестью старой деревни…

— Послушайте, вы понимаете, о чем вы говорите? — спросил Алексей Николаевич. — Старая деревня — это мрак, это невежество, это одичание, это бездорожье! Да, если хотите знать, я потому и стал поддерживать Коминтерн, — он именно так и сказал: не Коммунистическую партию и не Советскую власть, а именно Коминтерн, — что коммунисты всерьез и навсегда покончат на всей нашей планете с этими отвратительными гирями на ногах человечества, с мировой деревней.

Он долго не мог успокоиться и все возвращался к этой теме.

Потом, когда мы уже ехали домой, Штейн и Чумандрин время от времени подтрунивали над неудачливым апологетом поэтической деревни:

— Что, решил к графу подлизаться? Думал, что он сразу клюнет на деревенскую поэзию? А ты бы лучше вспомнил его «Овраги», как человек тонет в весенней грязи среди бела дня. Вот почитай-ка, как он там эту деревенскую поэзию изобразил…

Когда я спустя некоторое время рассказал Александру Александровичу Фадееву эту историю, он усмехнулся и сказал с нежностью:

— Что ж говорить об Алеше! У него большой политический масштаб, и это, конечно, характерно, то, что он сказал о Коминтерне. Но при этом он очень русский человек, и его патриотическое чувство всегда настороже. Когда мы были с ним за границей на приеме в посольстве, подошел к нам один меньшевичок, может быть даже из наших эмигрантов, потому что хорошо говорил по-русски, и громко сказал: «У вас в России, конечно, социализм, и нам далеко до вас. Но вы вот паспортную систему вводите, а мы уж как-нибудь без нее обойдемся…» Наступила пауза, все как-то растерялись, и только Алексей Николаевич громко, на весь зал ответил: «Да ну, помилуйте, зачем вам паспорта? Вы в вашей стране все друг друга в лицо знаете, а у нас, при наших пространствах и миллионах народонаселения, без паспортов или чего-либо в этом духе никак не обойтись».

Да, конечно, так сказать мог только человек, у которого патриотическое чувство всегда настороже.

Проводя зимы в нашем Доме творчества в Детском Селе, я иногда заходил за Алексеем Николаевичем, и мы гуляли вместе по тихим, зимним и весьма располагающим к хорошим разговорам царскосельским улицам… Так было и в зиму 1934 года и в следующую — 1935 года. Припомнить, когда произошел один разговор, а когда другой, мне трудно. Но о самих разговорах стоит рассказать, они не случайно мне запомнились.

Речь шла о каком-то писателе, которого обвинили в плагиате.

— Просто бездарный человек, — сказал Алексей Николаевич. — Талантливый человек, если даже захочет, никогда не сможет украсть, то есть точно воспроизвести ту мысль или то положение, которое его поразило у другого писателя. Когда живешь в стихии литературы, все время находишься во взаимодействии с писателями-современниками. Но такого рода «заимствование» обнаружить невозможно. Я возьму у вас так, что все переиначу, и вы сами не узнаете, что я у вас взял. Ну, а бездарный дурак, который берет и переписывает страницу за страницей, изменяя какие-то второстепенные пустяки, так черт с ним, пусть попадается и пропадает!

Мне очень хорошо запомнился этот разговор, потому что не раз потом я в практике литературы убеждался в точности и верности этого оригинального суждения.

— Вы пишете пьесу? — спросил он меня в другой раз.

И, получив мой утвердительный ответ, спросил:

— А с чего вы начали?

— С того, что стал продумывать тему, — ответил я, предполагая, что Алексей Николаевич скажет что-нибудь вроде того, что тему не надо продумывать.

Но он со мной тут же согласился:

— Это правильно, цель, которую вы ставите перед собой, должна быть ясна с самого начала. И особенно в драматургии. Она определяет общий охват предмета. Ну, а дальше что?

— Ну, а после темы нужно представить себе развитие действия, то есть драматическую интригу…

Но он тут же возразил:

— Нет, нет, это позже, гораздо позже. Если вам уже ясна цель, то есть если у вас есть общее представление о своем замысле, то нужно, не принуждая себя, записывать отдельные положения, меткие афористические выражения, куски диалога, отдельные мизансцены такими, как они у вас возникают, и до поры до времени, все это накапливать, складывать в одно место. — Очевидно прочитав на моем лице недоумение, он спросил: — Вам кажется, что будет беспорядок? Никакого беспорядка не будет. Потом, в конце концов, все сойдется вместе. Если вам ясен замысел, то все, о чем бы вы ни думали, что бы ни наблюдали, непременно будет отвечать с той или другой стороны на основной вопрос, вас волнующий.

Я стал возражать, говорить о характерах, об интриге.

— Это