Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

открытых полей и в лесной зоне, возможно, и вправду представляли собой естественные идеалы, разбитые безжалостной действительностью. История семьи в этом, как и в других аспектах, вероятно, требует новых психологических и эмоциональных методов и подходов.

Была продемонстрирована опасность выводов, основанных на недостаточном материале. Гипотезы, выдвинутые в 1960-е – 1970-е годы Ф. Арьесом, Л. Стоуном и Э. Шортером и утверждающие, что в средневековье эмоциональная жизнь семьи была бедна, не выдержали проверки последующими исследованиями. Свидетельств супружеских и родительских чувств не так много, особенно в первые столетия Средневековья, от которых вообще осталось крайне мало источников. Но выявлена достаточно богатая информация более позднего времени, чтобы показать, что семейные чувства проявляли и римляне, и франки, и англосаксы, и английские крестьяне XIII в., и итальянские купцы XV в., а также другие представители средневекового общества. Как писал Д. Херлихи: «Средневековая семья никогда не была эмоционально глуха; чем она действительно бедна — так это источниками»[891]. В свете последних исследований, по этому вопросу больше не существует разногласий.

Разумеется, семейное окружение было суровым и нередко грубым. Экономические проблемы, от которых зависело выживание семьи, брали верх над всеми другими соображениями. Избирался такой брачный союз, который бы помог сохранить поместье, усадьбу или деловое предприятие; дети являлись элементом деловой жизни. В некоторых местах — в позднем Риме, в Фарфе IX в., в Тоскане XV в. — трех местах, о которых у нас есть достоверная информация, — отец осуществлял налагаемую на него обществом властную функцию до последнего дыхания. В других регионах его место в старости занимал его преемник, способный властвовать более жестко.

И в семье, и в ученичестве, и в школе детей воспитывали в уважении к власти. С. Трапп, говоря о лондонских подмастерьях, отмечает, что они должны были научиться «осознавать свою собственную роль как члена класса, который управляет и нанимает на работу», что понималось в первую очередь как «необходимость сдерживать характер, особенно перед высшими и низшими»: самообладание давало человеку «личное достоинство подобающее его положению»[892]. То же относилось и к клирикам. Гвиберт Ножанский искал помощи св. Ансельма, чтобы обучиться тому, «как управлять внутренним я» (хотя он и отвергал средства, применявшиеся его собственным наставником для тех же целей). Аристократы и крестьяне в равной степени должны были поддерживать самодисциплину. Чрезмерные увлечения детей поэтому осуждались. «Что можно назвать более ужасным, чем это… все позволяющее образование?» — с негодованием, которое находило отклик и много позже, писал Маффео Веджо, критикуя матерей XV в.

Правила наследования, измененные и преобразованные внешними воздействиями, благоприятствовали одним членам семьи в ущерб другим, часто они обогащали старших сыновей и оставляли в нищете младших, позволяли выдать замуж одних дочерей и обрекали на монастырь других. Но на смертном одре бесчисленное количество родителей обращали свои последние мысли к детям. Ральф Снут просил, чтобы «моя жена с нежной и верной любовью взрастила ее и моих детей, потому что она ответит за это перед Богом и мною»[893]. Старшие дети привлекались к уходу за младшими; наносились визиты к дедам и бабкам, дядям и теткам.

Потребности полей и мастерских вынуждали детей крестьян и ремесленников включаться в работу, они же вызывали небрежение родителей, которое иногда приводило к трагическому исходу. Тем не менее люди чувствовали к детям ту же смесь нежности, умиления и удивления, которые они испытывают и сегодня. Много других случаев можно добавить к картинам роняющего слезы Григория Турского, радостно играющего с младенцем у купели епископа Гуго Линкольнского, или умиляющихся первым словам ребенка соседей в книге Альберти. Вот одна совершенно неотразимая картина: Козимо Медичи прерывает переговоры с иностранным посольством, потому что его внук хочет, чтобы он сделал ему свистульку. Взяв нож в руки, дедушка Козимо сказал посетителям: «Мои господа, разве вы не знаете, что такое любовь к детям и внукам? Еще хорошо, что он не попросил меня поиграть с ним, потому что мне бы пришлось сделать и это!»[894].

То, что относится к родительским чувствам, относится также и к супружеской любви, чувству, которое Грациан считал обязательным для законности брака. Определение Грациана не пылилось на полках церковных библиотек. Миссал XII в. из Кагора поучает священника «твердо вопрошать об отношениях между вступающими в брак и любят ли они друг друга… Если они любят [и нет препятствий к браку], пусть они поженятся»[895]. Церковные деятели часто критиковали то значение, которое придавалось при заключении брака материальным соображениям. Острый на язык парижский проповедник Жак де Витри саркастически замечал, что в некоторых случаях в церковь следует вести не выходящую замуж даму, а ее денежный сундук или ее коров[896]. Брак был привилегией, и за него приходилось платить даже свободным от господского меркета. Размеры и формы передаваемого обеими сторонами имущества при заключении брака менялись в зависимости от изменений на брачном рынке. Германского жениха, выплачивающего «утренний дар» (Morgengabe) невесте на утро после физического подтверждения брака, сменил через несколько столетий флорентийский жених, спешащий поутру в Monte delle Doti забрать приданое невесты. Приданому предстояло еще пройти длинный исторический путь, а его непреходящее значение отразилось в сюжетах многочисленных произведений, как, например, в «Мера за меру» Шекспира. Однако завершился важный сдвиг в межпоколенной передаче имущества при вступлении в брак. Если германский муж времен Цезаря платил родителям невесты, то средневековые родители с одной или другой стороны или с обеих сторон участвовали в материальном обеспечении новых супружеских хозяйств.

Но среди всех приданых и вдовьих частей, утренних даров и совместных владений, вещей невесты и подарков жениха любовь, романтика и даже страсть умудрялись процветать. Бернар Клерже из Монтайю «безумно влюбился» в Раймонду, свою будущую невесту. Жена-фризка, которая ожидает возвращения своего мужа-моряка в «Экзетерской книге», «стирает его запятнанные морем одежды» и «дает ему на земле то, что требует его любовь». Владелец Гвинеса, которому один историк приписал (с восторгом) 23 незаконнорожденных ребенка, тем не менее питал такую любовь к своей законной супруге, что, когда она умерла при родах, заболел, лег в постель и запер дверь «до конца своих дней». «Мое сердце изнывает от желания [увидеть своих мужа и сына]», — пишет Дуода в IX в., а шестью веками позже ей вторит Марджери Бруз Пастон: «Сэр, я умоляю вас, если вы надолго задержитесь в Лондоне, пошлите за мной, потому что я думаю, что прошло уже много времени с тех пор, как я лежала в ваших объятьях».

Среди крестьянской молодежи страсть меньше сдерживалась экономическими соображениями, хотя земля и движимое имущество были еще более важны для них, чем шелка