Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

и драгоценности для представителей высшего класса. Пары, стоящие перед дверями церквей, испытывали истинную любовь друг к другу, о чем свидетельствуют завещания, составленные после долгих лет совместной жизни. Даже тайные браки, невзирая на их недостатки, предполагают романтический пыл. Хотя церковь рассудительно хмурилась на брачные клятвы, произнесенные «под ясенем, в постели, в саду, в кузнице, в кухне, в таверне и на королевской дороге», само место, где была дана клятва, указывает на спонтанность эмоций.

Стремление молодых людей самим принимать решения о браке вызывало проблемы и сложности, которые не прекратились с завершением эпохи Средневековья. В жалобе, поданной в магистрат Авиньона в 1546 г., утверждалось, что «молодые женщины Авиньона сами отдают себя замуж без одобрения или согласия своих отцов и матерей и других родственников, — скандальнейшее и оскорбительнейшее для общественного благосостояния деяние»[897]. Важно, что здесь соединяются согласия родителей и родственников. Родительское согласие всегда частично было гласом супер-семьи, тогда как согласие вступающих в брак — возникающей супружеской семьи. Ясно сформулированный Грацианом приоритет согласия вступающих в брак даже наперекор жеЛанию родителей, явился радикальным разрывом с прошлым. Тайный брак, крайнее выражение господства согласия вступающих в брак над родительским согласием, стало распространенной мишенью критики протестантов, которые указывали на его удобство для соблазнителей. Ординант Цвингли, изданный в Цюрихе в 1525 г., предписывал присутствие на свадьбе двух заслуживающих доверия свидетелей, чтобы брак был признан законным[898], а католический собор в Тренте 1563 г. отказался от взглядов Грациана настолько, что упразднил институт тайного брака. Усиливалась тенденция к публичному, а на самом деле церковному оформлению брака с участием священника, что положило конец длительной двусмысленности в вопросе о том, имел брак место или нет. Неопределенность статуса сэра Джона Пастона в отношениях с мистрис Хот, то ли помолвленного, то ли женатого, была заменена ситуацией, при которой брак являлся событием, которое произошло благодаря определенным действиям и в определенный момент времени; по словам Ф. Арьеса, «без пяти одиннадцать человек холост, в пять минут двенадцатого он женат»[899]. Больше никогда уже тайному браку не удастся возобладать над священником, церковью, стягами, кольцами, засвидетельствованными обетами и свадебными пиршествами.

Была ли эта перемена улучшением? Во многих отношениях — конечно, но Дж. А. Брандидж делает оговорку: «Несгибаемая жесткость Тридентского брачного законодательства породила бесконечные трагедии. Возможно, что цена за иллюзорную определенность была слишком велика». Правило, гласившее, что пара «либо жената, либо не жената», не допускала «юридически приемлемых промежуточных положений»[900]. Таким образом, возникновение в конце XX в. неформального супружеского сожительства как прелюдии или замены брака может рассматриваться в исторической перспективе как надолго задержавшийся ответ на проблему, созданную Реформацией и Контр-Реформацией.

В XVI в. результатом ужесточения определения брака стало усиление влияния родителей. В длительной перспективе уменьшение роли доходов от земли делало свободный выбор вступающих в брак предвосхищением будущего. Обращение Хуана де Торквемада в 1457 г. оказалось красноречивым пророчеством: «Брак означает союз между Христом и церковью, который осуществляется через свободу любви. Поэтому он не может совершаться путем вынужденного согласия»[901].

Заключение брака создавало проблемы для низшего слоя мирян и для церковных судов. Для высшего слоя проблема состояла скорее в расторжении брака, которое беспокоило епископов и пап. Свободолюбивые короли и знать новых варварских государств были запуганы и задобрены до того, что отказались от лишних жен и по крайней мере начали скрывать своих наложниц, но стойко держались за односторонний развод, и в этом их поддерживало общественное мнение по причине необходимости наследников. Героические битвы, выдержанные Хинкмаром Реймсским и другими епископами и папами, помогали королевам и другим женщинам, угнетенным правом мужчин на развод, но создавали другие дилеммы для позднейших властей. Королевские пары ухватились за церковные правила о родственных узах, чтобы добиться аннулирования (в средневековом языке синонима развода) брака, несмотря на долгую совместную жизнь и наличие детей, как, например в случае с Людовиком VII и Элеонорой Аквитанской. Даже после того, как IV Латеранский собор лишил знать этого способа, отказавшись от крайностей запретов на семь степеней родства, ищущие развода (или разрыва обручения, как сэр Джон Пастон) использовали и поощряли коррупцию Ватикана, что дало в руки протестантов двойной аргумент в борьбе с католичеством: против коррупции и за упорядоченный развод. Перетолковав св. Павла, Лютер и Кальвин нашли, что прелюбодеяние жены является достаточной причиной для развода, хотя прошло еще немало времени, прежде чем даже протестанты стали придавать прелюбодеянию мужа равное значение и в список причин развода были включены измена и жестокость любого из супругов.

В условиях доминирования мужчин позиция средневековой церкви в вопросах развода может рассматриваться скорее как освобождающая, а не угнетающая женщин. Не была она и абсолютно негибкой, как изображается иногда. На протяжении всего Средневековья супружеские пары получали развод в церковных судах, от светских властей или от обоих сразу по самым разным причинам. Нотариальные акты Авиньона засвидетельствовали много решений о раздельном проживании по взаимному соглашению, «что являлось субститутом развода»[902]. Городской совет Гента повседневно занимался делами о расторжении брака, пытаясь по возможности примирить супругов: в 1377 г. Кателине Кант было предписано соединиться с Жаном Кантом, но Жан должен был изменить свое поведение; если он «играет в азартные игры или неумеренно пьет или уносит драгоценности из дома или распоряжается имуществом в ущерб семье», ему придется обратиться в епископский суд в Турнэ и получить за свой собственный счет формальное разрешение на раздельное проживание, которое было согласовано раньше[903].

Лютер нападал также на ограничения браков из-за родственных связей, остававшиеся после IV Латеранского собора, особенно на запреты на «духовное» родство, из-за которого некоторые священники делали отпущение грехов процветающим источником доходов. «Берите себе в супруги кого хотите, крестных родителей, крестников, дочь или сестру воспреемника, — разрешал Лютер своим последователям, — и не обращайте внимания на эти искусственные, высасывающие деньги препятствия»[904]. Оказалось, что критиковать существующие порядки значительно легче, чем исправить их. Сам М. Лютер интерпретировал текст Левит. 18 как запрещение двенадцати видам родственников вступать в брак, но его последователь Андреас Осиандер полагал, что здесь подразумевается еще несколько запретов и что законы Моисея и другие тексты добавляют еще несколько случаев недопустимых брачных и сексуальных отношений. Осиандера также беспокоило зрелище людей в его родном Нюрнберге, злоупотребляющих новой свободой и вступающих в откровенно кровосмесительные отношения[905]. В конце концов в христианском мире, католическом и протестантском, установилось относительно стабильное, хотя и не всегда последовательное, определение степеней родства, препятствующих вступлению в брак, однако основополагающее обоснование запрета на кровосмешение еще не подвергалось сомнению. Антропологи, историки