Брак и семья в средние века - Фрэнсис Гис

есть свекровь — я не буду говорить ничего; вы знаете это сами. Мало мира; счастливые времена скоро кончаются»[860]. Пасынки и падчерицы иногда подавали в суд иски на своих мачех и отчимов из-за прав на имущество, хотя завещания часто обеспечивали равные права для всех детей.

Но как бы то ни было с детьми, брак юной невесты и пожилого мужа придавал жене XV в. особенно уязвимую позицию в семье: при первом браке она по своему возрасту находилась где-то посередине между отцом и детьми. Она сама обычно растила детей и, поскольку пожилой муж вряд ли мог дожить до их совершеннолетия, она и воспитывала их по преимуществу сама. Моралисты подозревали, что материнское воспитание детей во многом является причиной беспокойства флорентийской молодежи. «Матери ни на какую просьбу не отвечают "нет", — писал поэт Маффео Веджо. — Они попустительствуют детям, они становятся на их сторону, когда дети жалуются на ушибы, нанесенные их товарищами по играм, или удары своих учителей, так, как будто они сами ранены. Наконец, они разрешают им все, что они не захотели бы. Что может быть названо более ужасным, чем эти легкость и вседозволенность, которой следуют в первую очередь матери?». Отцы должны принимать участие в воспитании детей[861].

Единственной важной обязанностью, обычно исполняемой отцами, был выбор кормилицы (balia). Широко распространенное среди позднесредневековой аристократии Флоренции приглашение кормилиц к этому времени вошло в обычай и у среднего сословия. Кормилицы, по словам карнавальной песенки, были «молодыми замужними женщинами, опытными в нашем искусстве, мы умеем запеленать младенца в мгновение ока»[862]. Некоторые жены флорентийских ремесленников выхаживали детей купцов и банкиров, отдавая выкармливать своих детей крестьянкам за более низкую плату; богатая мать, которая не выкармливала своего ребенка, платила столько, что этого хватало обеим кормилицам.

Иногда кормилицы жили в доме, где находился ребенок, но значительно чаще (четыре раза из пяти, по одному из исследований) они брали ребенка в свой собственный дом, часто находившийся на некотором расстоянии за пределами города. Увезенные в корзине на осле, которого вел слуга, такие младенцы были полностью отделены от своей семьи на протяжении 18 месяцев или более[863]. Проповедники не одобряли подобную практику, правда не по религиозным, а по практическим мотивам: «Вы отдаете своего ребенка, чтобы его вскормила свинья, — говорил Фра Бернардино своим прихожанам, — где он набирается привычек своей няни… И когда он возвращается домой, вы жалуетесь, "Я не знаю, на кого ты похож; это не наш сын!"»[864]. Что касается козлиного, овечьего, коровьего молока, то оно считалось пригодным в лучшем случае в соске. Ребенок, «выкормленный молоком животного, не будет иметь совершенного ума», — считал Паоло да Чертальдо, автор книги советов. Все соглашались, что младенец похож на растение, которое нуждается в выращивании на подходящей почве. Микеланджело, которого отдали на вскармливание жене камнереза в 1475 г., шутливо заявлял, что он впитал «молоток и резец, которые я использую для моих статуй, с молоком няни»[865]. Отцы тратили много усилий, чтобы найти физически здоровых и добродетельных кормилиц, и в договоре специально оговаривали «хорошее и здоровое молоко»[866].

Возвращение ребенка домой после пребывания у кормилицы было, вероятно, поводом для радости, давало отцу возможность выразить свою привязанность к ребенку, часто давно установившимися путями. Альберти изо всех сил критикует отцовскую привычку подбрасывать ребенка в воздух. С маленькими детьми, согласно Альберти, надо обращаться с величайшей нежностью и, по сути дела, лучше всего их передавать исключительно в руки матери. «Последующий возраст полон восторгов» как для родителей, так и для начинающих ходить и «сопровождается общим смехом. Ребенок начинает оповещать о своих желаниях и частично облекать их в слова. Вся семья выслушивает, а все соседи повторяют его выражения не без радостных и веселых обсуждений… На пути ребенка обнаруживаются бесконечные надежды, удивительные свидетельства его тонкого ума и острой памяти, и так каждый говорит, что маленькие дети — утешение и радость для их отцов и стариков в семье»[867].

По мнению Альберти, образование абсолютно необходимо «любому человеку, который должен руководить и управлять вещами» — отношение, единодушно разделяемое флорентийской элитой. Хронист XIV в. Джованни Виллани писал, что 60% флорентийских детей посещают школу[868] — и это в столь раннее время. Обучение начиналось даже раньше, чем дети приступали к формальному школьному образованию. 8-летний Пьеро де Медичи писал своему отцу Лоренцо в 1479 г.: «Мы все здоровы и учимся. Джиованни начинает писать. Лукреция шьет, поет и читает Луиза начинает говорить несколько коротких слов. Контессина наполняет дом своим шумом». В XV в. большинство детей из среднего класса и богатых семей начинали формальное образование около 7 лет в школах коммуны. Обучение проходило три стадии: первая — обучение чтению и письму; вторая — обучение счету с использованием в это время арабских цифр, введенных в Европе Леонардо Фибоначчи; третья — активная работа в качестве ученика в банке или торговом доме[869].

Если есть что-то, что прекрасно сочетается со знатностью или является достойным украшением человеческой жизни, — писал Альберти — или приносит хорошие манеры, власть и репутацию семье — это, разумеется, образование. Отец должен быть уверен, что его сыновья посвящают свое время серьезным занятиям. Он должен научить своих детей правильно читать и писать. Они должны научиться абаку, познакомиться с геометрией, поэтами, ораторами, философами. Нравственность приобретается вместе со знанием литературы». Сборники текстов того времени на «варварской» латыни вызывали нарекания Альберти, который настаивал на чистом латинском языке Цицерона, Ливия и Саллюстия[870].

Хотя флорентийские девочки иногда посещали школу, требования к их образованию были значительно ниже, чем к образованию мальчиков. Их могли зачислить в религиозное учреждение, где они оставались до замужества или навсегда, но их могли обучать письму, а могли и не обучать. Маргарита Датини, жена Франческо Датини из Прато, научилась читать и писать, только став взрослой женщиной, для того, чтобы вести личную переписку со своим часто отсутствующим мужем[871]. Даже для патрицианских женщин обучение ведению домашнего хозяйство шло впереди книжного учения. Фра Бернардино советует родителям обучать дочерей «шить, кроить, прясть, убирать, готовить, мыть собственную голову и головы братьев, обстирывать дом и накрывать на стол. Пусть они не будут похожи на тех девушек, которые, придя в дом мужа, не могут сварить яйцо!»[872]

Дисциплина была по преимуществу сферой отцов, которые, по разумению Альберти, должны требовать ее с умеренной строгостью и беспредельной бдительностью: «Обязанность отца не только наполнить буфет и колыбель, как говорят. Он должен, более того,