Крепостное право. Старое старится, молодое растет - Гавриил Никитич Потанин

и просит его: «пожалуйста»; даже Васю прозвали в насмешку: «эй, ты, пожалуйста! пошел вон!!» Они представляли очень натурально, как Вася через плечо заглядывает в тарелку к Лиденьке, чтоб словить скорее соус, или что там лежало послаще; представляли даже, как он фыркает носом, как он сморкается, обтирает об сюртук пальцы; передразнивали, как смешно говорит он: «Чать, таперича, сиводни, смотряй, оп пол этого… я того…» и пр. Не щадили даже и его новых лакейских достоинств бессовестно представляли, как он с ярославским размахиванием подносит кушанья, или с петербургскими манерами подвертывает тарелку на стол: в самом натуральном виде представляли, как Вася будто бы легко вытирает тарелку полой или рукавом в коридоре и еще натуральнее и легче вылизывает ее в буфете. Самым неблаговидным, неблагородным образом уверяли Васю, что он украл или съел один пирожок, между тем как повар Анхимыч сегодня четвертого пирожка, на порцию Жужутке, и не думал отпускать, – отпускал только три, для детей. Часто доводили Васю до слез тем, что ощупывали у него карманы, отыскивая пропавший пирожок и заставляли его религиозного, напрасно грешить и божиться. А к этому еще самым нахальным манером Илинька-лентяй взъерошивал у него гладко-причесанные волосы, или бессовестно сминал кок, сегодня очень похожий на кок питерского дяденьки; а в дому еще Анна Васильевна подкрадывалась сзади, зашпиливала у Васи полу сюртука и, как будто на посмеяние всем, выказывала заштопанные с зеленой заплатой штанишки; ну, словом, ни платьем, ни прической не дадут Васе и пощеголять. А наконец, – что уже было всего горше, – выдумывали на Васю, что он сломал какую-нибудь игрушку, разбил какую-нибудь вещь, и при этом конечно поднимали как можно больше шуму, крику, пускали в ход жалобы няне, или кому-нибудь, кто был в детской. На шум тотчас приходила Васина мать и, несмотря на заступничество Лиденьки и поручительство в том, что Вася решительно не виноват, вытаскивала сына в сени, даже бесчестно толкала в шею, а иногда так даже дирала и за волосенки, и всегда уж при этом бранила по-бабьи самыми жесткими словами, приговаривая: «Я тебя давно просила, чтоб ты не совался туда, куда не след тебе соваться, шишимора ты этакая! они голову-то оторвут один другому и на тебя скажут, а я отвечай за тебя, сибирник ты эдакой! Я отучу тебя от этого, каторжник ты! у меня не будешь лезть туда со своим носом, фуфлыжник[23], – ишь повадился!..» И часто мама принималась так отучивать Васю, что Вася в самом деле дня два помнил, что ему не велено туда соваться с носом, и даже давал себе слово не ходить в детскую к детям барским никогда!

В это время ярко представлялись ему все насмешки детей, все их на него покрикивания, все их выживания из детской, все их маленькие хитрости – опутать, подвести и предать его в руки строгой мамыньки.

Казалось бы, что эта жестокая школа должна была совершенно отвратить Васю от детской – ничего не бывало! Лиденька так хорошо читала, Лиденька так ясно рассказывала, Лиденька наконец так горячо заступалась, что Вася все забывал – и Вася опять, и опять шел к своей барышне. Он знал вперед, что ему стоило только туда показаться, Лиденька тотчас сама с сожалением спросит: «Что, Вася, мать-то бранила тебя за них? экая старая!.. Но грех ей разве будет и не жалко? бедный ты, бедный Вася! – И при этом так нежно взглянет на Васю, что Вася в самом деле представит себя без Лиденьки бедным Васей и сироткой. – А все это Анюта, да тот болван, лентяй, – не делай ему вперед ничего за это. И как это им, ей-богу, хочется жаловаться, просто бессовестные дети! Пойдем, я прочитаю что-нибудь тебе».

И вот из всего этого выходило только то, что эта суровая школа приучала ребенка к терпению, к неутомимому преследованию какой-то темной идеи, которая влекла его к Лиденьке и наконец благодетельно действовала тем, что выправляла его манеры и слог, и он завтра же переставал говорить: «Севодни, чать, таперича, он мыл, ты дискать, я знаете этого… а вы знаете того… ну, оно как следывать и сойдется таперича».

Однажды Марье Александровне вздумалось как-то нечаянно пройти на антресоли в детскую и взглянуть, что там и как там, – словом, не нужно ли ей, как барыне шугнуть Антониху за беспорядки, нечистоту, детские запахи, и прочие домашние мелочи? – Оказалось, что шугать на этот раз было не-за-что.

В детской, под надзором Антонихи с чулком, сидели Вася с Лиденькой и что-то важно спорили. Марья Александровна вошла неожиданно и вдруг, и так же вдруг и неожиданно спросила: «Что вы тут шумите?» – Вася вскочил и перепугался. Ему представилось, что его, по словам мамы, сейчас истребит Марья Александровна в детской. Скажет только одно ненавистное для Васи слово; «пошел ты вон!» вот и только; да так истребит, чтоб и духу и не пахло, истребит навсегда, и тогда, – прощай и Лиденька, и хорошие книжки Пушкина и Крылова! А Вася очень-таки начал полюбливать Пушкина да Крылова.

Но Лиденька не испугалась нисколько; она даже не вскочила со стула, а так простодушно, как дитя незапуганное, дитя в полном смысле этого слова, лежа локотками на столе, приподняла только головку и тихо сказала:

– Задачу, мамынька, делаем.

– Задачу?.. покажи-ка, что такое?

Марья Александровна даже удивилась, что маленькая семилетняя Лидия, ничего еще не смысля, делает уже у Павла Павлыча задачу.

Лиденька встала и подала доску. Вася взглянул на Марью Александровну – и ожил, потому что на лице Марьи Александровны тотчас нарисовалась та приятная улыбка, с которой она, бывало, так приветливо ласкала его когда-то.

– Это кто же делал? – спросила она поласковее.

– Вот он, мамынька!

И Лиденька торжественным взглядом и пальцем указала на Васю.

– Видишь, как хорошо он делает! – Марья Александровна показала даже Лиденьке доску аспидную, как будто та ее не видала. – Вот, я всегда вам говорила, что он умный будет мальчик, – вот и ты учись у него.

При этом Марья Александровна не вытерпела – гладнула разок выпрямившегося в струнку Васю.

– Да он это мне и сделал, мамынька, сложение на одну цифру. Павел Павлыч, русский учитель, задал мне к завтрему.

– К «завтра» говори, Лидия! Что за «к завтрему»? Говорить совсем не умеешь! – сказала нервная мамынька, которую потревожило одно русское слово, выговоренное не так, как привыкла говорить его она сама.

– К «завтра», мамынька.

– Да, конечно, – вот так и нужно говорить.

Марья Александровна полюбовалась еще на доску, на которой, истинно по-арабски, было написано косым столбиком: один,