Нектарий Сорокин. Стажёр - Алёна Моденская

Ник по памяти провёл нужный опыт, не такой уж сложный. И всё отлично получилось: из дрожащей жидкой субстанции ртуть превратилась в тонкую длинную и гибкую нить, которую по виду стало трудно отличить от обычной серебристой нити для украшений. Хоть на катушку наматывай или вышивку делай. Причём в таком виде этот катализатор даже не являлся токсичным, пока его снова не растворить в Эфире и нужном составе.

Однако где-то что-то подобное Ник уже видел. Он занёс все результаты в отчёт и отправился в отдел стражей, где только по личному письменному распоряжению Люта ему выдали личные вещи Элли. И правда — вот они, улики. Ведь на самом виду были! В тот день, когда они с Лютом явились в дом Малышева, а Элли собирала свои вещи, эти улики просто лежали на всеобщем обозрении.

Вот, например, та самая баночка с леденцами, в которые была добавлена ядовитая рогатка. А вот и шаль. Ник припомнил, как сестра купца презрительно фыркала, глядя на красивую чёрную шаль с серебристой вышивкой. И никто не знал, что это были за нити. А ведь хороший способ провоза запрещённого элемента — превратить его в нить и связать красивую дамскую вещицу.

Ник вернулся к себе в лабораторию, распустил часть шали, отрезал кусочек серебристой нитки и провёл обратную реакцию, получив в итоге жидкий серебристый металл, который нужно держать в строго закупоренном виде.

Этой шалью в ночь гибели Малышева закрывали зеркало с кадавром, а потом Элли просто унесла её с собой. Только зачем она её вообще приносила? Разве что у неё при себе была ещё колба с Эфирным раствором, и добавив нить, можно было получить состав для превращения органики в кристалл.

Кого она превращать-то намеревалась? Впрочем, ответ тут всего один: Малышева. Чем он ей не угодил, теперь не выяснить, но Элли могла из его тела получить целый мешок дорогих кристаллов и прилично на этом нажиться.

Может, он ей просто надоел и тем самым рассердил? Да уж, бойся разгневанной женщины.

Однако из гримуара Чернокровского Ник помнил ещё кое-что об изумрудной ртути. Из неё при особом умении можно получить не только такую крепкую серебристую нить, но и совсем тонкие волокна. Вроде тех, из которых ткут дамские чулки.

Ник припомнил, как видел Юлию Лютую в одном чулке, в том видении, когда она уплывала от него в лодке. И ещё один чулок, найденный рядом с кристаллами, в которые превратилось её тело. Похоже, она где-то достала эти чулки, и Элли, в чьих руках были все нити контарбанды, об этом легко узнала. Она взорвала камин Прусаков, и тело Юлии под воздействием расплавленной Эфиром ртути превратилось в кристаллы. Но второй чулок как-то оказался в стороне, и поэтому не пострадал. Если предположить, что кристаллы тела Юлии падали прямо на него, то именно они защитили этот чулок от пламени, ведь в момент кристаллизации камни имеют выдающиеся свойства.

Да уж, не зря Элли прозвали Паучихой: она, не имея никакого классического магического образования, сумела превратить сложный элемент в нити, и вплести их в ажурную шаль, да ещё соткать тончайшие чулки. Вот это мастерство. Теперь Ник думал о своей почившей родственнице почти уважительно и даже чуть восхищённо. Её умения и способности — да в мирное бы русло.

Ник аккуратно записал все свои опыты и отправил почтой командиру стражей, потому как Люту теперь не расследованием надо заниматься, а здоровье поправлять. Однако с этим, кажется, могли возникнуть проблемы.

Ночевал Ник дома, чтобы матушка не так сильно за него волновалась, а вот утром к нему прилетела почтовая птичка от тётушки, настойчиво приглашающей племянничка на дневное чаепитие. Пришлось отправляться, несмотря на явное недовольство матушки, сетующей на то, что Ник стал больше времени проводить у этой странной родственницы, чем дома.

Когда Ник прибыл в усадьбу тётушки, все уже были в сборе — сидели на веранде вокруг большого самовара. И что-то странное сквозило в этой сцене, какая-то напряжённость, как перед грозой, словно все что-то утаивали, а сейчас терпение на исходе, и скоро начнётся яркое представление, как кульминация в пьесе.

Даже о погоде разговоров не было. Лют нарочито внимательно читал газету, Мила рассеянно листала сборник поэзии, тётушка занималась чаем. А Лап ползал по столу, словно что-то искал. Наконец он остановился напротив Люта, встав на здание лапки, и произнёс:

— Ты слопал моё миндальное печенье. Вон, крошки на брюках.

— Не драматизируй, — привычно отмахнулся Лют. — Полно сладостей, бери любые.

— Миндального больше нет, это было последнее. Может, я его прятал на случай апокалипсиса? — с вызовом проговорил Лап. — Живём в такое беспокойное время, что никогда не знаешь, что случится через час. Вдруг конец света?

— А ты без печенья, — вздохнула тётушка.

— Может, Евгений Тихонович просто голоден, — тихо произнесла Мила, не отрывая взгляда от книги.

— Ну да, — задиристо выдал Лап. — Он просто голоден, а ты просто в него влюбилась по уши. И все об этом знают, кроме него.

Тишина упала на веранду, как тяжёлый занавес, только вот до конца пьесы ещё было далеко. Лют замер, выпучив глаза, газета выскользнула из рук. Мила густо покраснела. Все таращились на Лапа. Отступать было некуда, так что хомяк вздохнул и произнёс:

— Ну да, она тебя любит. А ты её в упор не видишь. Как будто она призрак.

Лют ошарашено посмотрел на Ника. Тот только слабо улыбнулся и пожал плечами.

— Ну хоть кому-то достало смелости произнести это вслух, — свистящим шёпотом проговорила тётушка.

— Вот! — победно заявил Лап. И так выразительно дёрнул лапкой, что повалился на спинку.

— Я… я не… — заикался Лют, ёрзая в кресле.

— Да, да. Ты был слишком занят тем, чтобы не замечать очевидного, — поджала губы тётушка, помогая хомяку принять нормальное положение. — Это часто с тобой бывает, не находишь? Как будто ты выжил на своей службе исключительно благодаря удаче. Или ты специально брал на себя самые сумасшедшие задания?

— Но… — Лют снова замолчал.

— Все уважают твой траур, — произнесла тётушка, складывая салфетку. — Но он уже стал пузырём, в котором ты закрылся ото всех. Как будто тебе страшно даже выглянуть наружу.

— Страшно — это увидеть тарантула в