Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

вполне вписывается в современный тренд ностальгической идеализации советского прошлого: прославленный коллектив и предмет гордости нации якобы создавался не в эпоху ждановщины и ксенофобии, а в годы их разоблачения ХХ съездом КПСС и надежд на мирное и открытое всему миру развитие Советского Союза времен Всемирного фестиваля молодежи и студентов 1957 года. Такой перенос был бы равносилен перемещению неистового Робеспьера из эпохи якобинской диктатуры 1793–1794 годов, например, в сонный буржуазный бидермайер между 1818 и 1848 годами.

Не только ностальгия живущих на пепелищах собственного прошлого без перемены адреса, но и тоска по утраченному дому тех, кто расстался с Отечеством и оказался вдали от него, могли достигать уровня трагизма, какой не в состоянии был вообразить советский дискурс о любви эмигрантов к русской березке. Выбрав в качестве эпиграфа ироничные строки Александра Городницкого «В попугайном пестром гаме, / с вискарем и калачом / Буду жить я вверх ногами / и не думать ни о чем», Галина Лазарева[1079], с 2013 года проживающая в Австралии, написала далекое от иронии стихотворение, завершающееся образом кладбищенской березки, питающейся человеческим кадавром:

Как по мутному по горю, по зеленой по тоске

Уплыву я к синю морю на дюралевой доске.

За бортом оставлю беды, память выброшу в моря —

Уж уеду, так уеду: отдавайте якоря.

Рубану сплеча по детству, по непрожитой себе,

Окаянному наследству, неприкаянной судьбе,

Над ошметками поплачу, раны черные прижгу

И пойду ловить удачу на далеком берегу.

Огляжусь, офигевая – здравствуй, мачеха моя,

Заграница золотая, неродимые края;

Ходят строем, аты-баты, кого хочешь выбирай —

Три коалы, два вомбата и зеленый попугай.

Не до жиру, быть бы миру, быть бы дому да деньгам —

Сотворю себе кумира, брошу мир к его ногам;

Чтобы хлеб всегда был с маслом, чтобы кофе с молоком,

Солнце красно, небо ясно, и не думать ни о ком.

Пронесу земное бремя, посажу свой райский сад,

Прыгнет время, клюнет в темя – и привет тебе, вомбат.

Для чего все это было, чьи дела, кого вина,

Приюти меня, могила, объясни мне, на хрена…

Тишина. Земля сухая. Мама. Бабушка. Прости.

Я лежу, не выдыхая, пятачок зажав в горсти.

Души в небо улетают, сверху гаснут голоса,

И березка прорастает через ребра в небеса[1080].

Однако не только ностальгический, но и критический дискурс о березе как безвкусной имитации любви к Родине, начавший складываться в позднем СССР, приобрел в постсоветской Российской Федерации новое звучание.

⁂

Если Новелла Матвеева «вражьей стае», захватившей ее страну, противопоставляет «Белую березу» сталиниста Михаила Бубеннова, то российский и израильский литератор, телеведущий и общественный деятель Виктор Шендерович[1081] в стихотворении «Люблю Россию я, но странною…» апеллирует к поэтическому наследию Михаила Лермонтова и Сергея Есенина. Эксплуатацию есенинских образов в РСФСР накануне распада СССР он записал в разряд нелепых квазипатриотических потуг на фоне развития в России интернационального гастрономического консьюмеризма и сотрудничества с ливийским диктатором:

Хот-доги заедая пиццами,

Любя Каддафи при оказии,

Она березовыми ситцами

Заколебала всю Евразию[1082].

Критический дискурс о березе мог принять форму самоиронии по поводу собственной необъяснимой любви к березке. Режиссер Марк Захаров так репрезентировал свою зависимость от распространенного клише:

Помню печальную русскую церковь в окружении пальм. Это было такое странное и непривычное зрелище, что даже испортилось настроение. Возникло непроизвольное возмущение в связи с итальянскими пальмами и отсутствием берез. Есть у меня такой стойкий рефлекс, а может быть, комплекс: береза – дерево русское. Я, конечно, интернационалист, но если вижу березу за границей, усматриваю в этом непорядок. Не место ей в Европе – должна произрастать в России. В случае если православный храм расположен за российскими пределами – береза имеет право расти рядышком, пожалуйста, но никаких исключений душа не приемлет[1083].

Реакция Виктора Пелевина на торжество в России 1990-х годов торгашеского этоса близка к критике сети магазинов «Березка» в годы перестройки. В романе «Generation „П“» есть эпизод с дизайнерскими фантазиями вокруг нового безалкогольного напитка – антипода американской «Кока-коле»:

НЕ-КОЛА ДЛЯ НИКОЛЫ (…слоган нацелен на маргинальные группы). Кроме того, необходимо подумать об изменении оформления продукта, продаваемого на российском рынке. Здесь тоже необходимо ввести элементы ложнославянского стиля. Идеальным символом представляется березка. Было бы целесообразно поменять окраску банки с зеленой на белую в черных полосках наподобие ствола березы. Возможный текст в рекламном ролике: «Я в весеннем лесу / Пил березовый Спрайт»[1084].

Постепенно иронично-критический дискурс о березе приобретал все более выраженные формы и стал восприниматься значительно болезненнее. К самым скандально известным визуальным воплощениям ироничного отношения к березе в постсоветский период можно отнести проект 2004 года «Эра милосердия» членов новосибирской арт-группы «Синие носы» Вячеслава Мизина и Александра Шабурова, вдохновленных граффити Бэнкси «Целующиеся констебли». В нем березы как символ «исконно русских» традиционных ценностей совмещаются со сценами целующихся на их фоне милиционеров, балерин из «Лебединого озера», дорожных работниц и т. д.

Авторы коллажей не намеревались оскорбить чьи бы то ни было религиозные или эстетические чувства. Смысл своих работ Александр Шабуров сформулировал так: «Наши работы – не „политические шаржи“ и не „фотоколлажи“. Визуальные метафоры времени, в котором мы живем. Немного провокативные, не более того»[1085]. К моменту разразившегося скандала работы «Синих носов» российская и зарубежная публика видела в ряде экспозиций, в том числе в Третьяковской галерее. Тем не менее в октябре 2007 года работу с изображением целующихся милиционеров и ряд других объектов «Синих носов» раскритиковал и фактически не допустил для демонстрации в Париже министр культуры и массовых коммуникаций Российской Федерации Александр Соколов, сочтя их порнографией. Эффект запрета, как всегда, был прямо противоположным: «Эра милосердия» и ее авторы приобрели широкую международную известность[1086].

Жизнь – самый изобретательный сценарист, с которым не в силах конкурировать даже самый талантливый литератор. За полтора года до того, как в Париж не выпустили работы «Синих носов», на Парижском книжном салоне была представлена продукция издательств Российской Федерации. Реакция очевидцев на оформление российского павильона не дотягивает до уровня публичного скандала, однако глухой ропот был налицо. Участник салона, писатель, ректор Литературного института, секретарь почвеннического Союза писателей России Сергей Есин записал в дневник 18 марта 2005 года:

По дороге поговорили и о нашем павильоне, вернее «выгородке», которую «придумал» и оформил художник Канторович. Это очень безвкусно: ряды пространства разделяют особые колонны, стилизованные под березы, где роль поперечных полос, рассекающих белое пространство, выполняют фамилии русских писателей. Я для интереса списал с колонн эти славные имена. Мандельштам, Пелевин, Аксенов, Гумилев, Гоголь, Чехов, Ахматова, Платонов, Замятин, Есенин, Достоевский, Блок, Бродский, Пушкин, Цветаева, Толстой, Набоков, Сорокин, Белый, Горький, Петрушевская, Лермонтов, Вознесенский, Гиппиус, Маяковский, Бунин, Тургенев, Евтушенко, Куприн, Солженицын, Улицкая. Как занятно вписаны сегодняшние имена в сонм классиков. Есть ли здесь Распутин и Бондарев, Белов и Астафьев, Твардовский и Кузнецов? Наверху эти безвкусные сникерсы украшают цвета российского флага. Окурок с цветным фильтром. Не тормози, сникерсни![1087]

Прошедший салон обсуждался затем его участниками в российской прессе. Согласно дневниковой записи Есина за 12 августа 2005 года, участница обсуждения, директор издательства «Финансы и статистика» Алевтина Звонова также выразила недовольство оформлением российской книжной экспозиции:

Что касается оформления, то никто не понял, что российскую экспозицию украшали березы. Это было похоже на трубы, которые виднелись издалека. А натуральные березки хорошо были представлены при входе в павильон Испании. Когда дело коснулось Испании, то это уже намек на наше неумение обращаться даже с собственными символами[1088].

Береза стала аргументом и в политических высказываниях. В мае 2020 года, например, журналист, писатель и общественный деятель Леонид Парфенов, возмущенный поправками к российской Конституции, предложил разукрасить ее предметами национальной гордости:

Ну что, можно вписать русский язык,