Русская березка. Очерки культурной истории одного национального символа - Игорь Владимирович Нарский

массовой культуры позволяет предположить, что наряду с фронтовиками в распространении и закреплении образа березы как русского национального символа участвовали женщины (самый яркий тому пример – ансамбль «Березка») и национальные меньшинства. Женский и нерусский дискурсы о березе, возможно, были своеобразным орудием слабых, то есть способом подать голос и заявить о лояльности в рамках политического порядка с сильными маскулинными и руссоцентристскими комплексами. Эта гипотеза нуждается в дальнейшей проверке. Найти руководящие и направляющие, программные документы «партии и правительства» о березе как национальном символе России не удалось и, видимо, не удастся, потому что «программа» в том и заключалась, что якобы береза была русской всегда.

Советская массовая культура делала акцент на естественной преемственности русской симпатии к березке на протяжении веков. Между тем, если воспользоваться метафорой «культурных колец», их соседство не означало непосредственной взаимосвязи. Казалось бы, например, что между крестьянской культурой и поэзией Сергея Есенина существует генетическая связь. Однако это не так. Вспомним, как хмурились в 1920-е годы крестьяне сибирской коммуны «Майское утро», когда на читку приносился белый томик стихотворений Есенина с изображением березы на обложке, и с неприязнью относились к его псевдокрестьянской системе образов, не желая воспринимать Есенина как своего, крестьянского поэта[1037].

Советское «культурное кольцо» березы как «русского дерева» стало самым массивным, прорастая в более старые «кольца» или включая в себя их субстанцию. Победа в Великой Отечественной войне, усталость населения от тяжелых испытаний первой половины ХX века, консервативный поворот в государственной политике, массовый рост национализма в политической и культурной элите и широких слоях населения обеспечили березе прочную «русскую прописку». К этому же времени относится мировой триумф танцевального ансамбля «Березка».

⁂

Ансамбль «Березка», его одноименные хоровод и старинный вальс рождались в сложное, парадоксальное время. В годы позднего сталинизма власти воспользовались подъемом патриотизма и национальной гордости за победу в Великой Отечественной войне для укрепления режима, одновременно нагнетая ксенофобию и антисемитизм, преследуя деятелей культуры и любую попытку без разрешения свыше выглянуть за железный занавес. «Граница на замке», в свою очередь, оборудовалась как изгородь от Запада с калитками для контактов с ним, чтобы предъявить воображаемому Западу «правильный» образ СССР. Подозрительное отношение ко всему нерусскому не означало отказа от мобилизации (наследия) представителей «ненадежных» наций, особенно в области литературы и искусства. Так, вальс «Березка» был сочинен забытым в 1920–1930-е годы композитором с немецкими корнями, взявшим за музыкальную основу романс знаменитого выходца из еврейской черты оседлости на слова немецко-еврейского писателя. Автор стихов, положенных на музыку вальса, был еврейского происхождения и входил в число прототипов поэта Ивана Бездомного в романе Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»[1038]. Постановщица вальса и его главная солистка были, на языке тех лет, «безродными космополитами». Историю и среду создания старинного вальса можно рассматривать как метафору продвижения русской березки представителями разных наций и полов. Словом, ансамбль «Березка» и его вокально-хореографическая продукция были порождением эпохи.

Почему же старинный вальс, рожденный «забытым» композитором, «бездомным» поэтом и «безродными» хореографами, так полюбился советскому зрителю? Вероятно, из-за переплетения разных культурных контекстов, в которых прочитывался танец. В ком-то сценическое или телевизионное танцевально-вокальное зрелище в эпоху массового исхода советских граждан из деревни рождало тоску по родительскому сельскому дому, в ком-то – воспоминания о заветных уголках природы, в ком-то – образы русских красавиц, в ком-то – гордость за победоносное изгнание врага с родной земли. Береза оказалась важным символом в рамках разных, по выражению Вилема Флюссера, «кодифицированных миров» – женского, сельского, фронтового, детского, патриотического, ностальгического и т. д. Другими словами, хореографические артефакты ансамбля «Березка» – особенно одноименный старинный лирический вальс – являлись феноменами, в которых многие культурные влияния и ассоциации совмещались самым причудливым образом. Это напоминает деформацию и прорастание друг в друга – своеобразную ботаническую интрузию – древесных годичных колец под воздействием внешних обстоятельств. Многочисленные ассоциации и очень сильные эмоции могли вызывать и другие репрезентации березы в массовой культуре[1039].

Но осадок по поводу казенного злоупотребления образом русской березки, стартовавшего в годы позднего сталинизма, сохранялся. «Так у березы пресловутой / Чего мы водим хоровод?» – вопрошал в конце 1970-х годов поэт из поколения детей войны Владимир Павлинов, ставя перед коллегами более животрепещущие задачи[1040]. Не случайно в последние десятилетия существования СССР формировался иронически-снисходительный дискурс в отношении ура-патриотических манипуляций «русским деревом» и превращения его в туристический китч для иностранцев, посещавших открытые в 1961 году магазины «Березка».

Устойчивость критического дискурса в отношении березы как «русского дерева» в позднем СССР, конечно, не опровергает, а подтверждает важность этого символа. Его участники скорее хотели спасти образ березки от торгашеских злоупотреблений и безвкусных имитаций, чем разрушить его. Вместе с тем культурная многослойность образа березы в России дезавуирует интерпретацию любви к ней с помощью выражений «испокон века», «всегда», «архетип», «вечная психологическая диспозиция», «потому что красиво» и тому подобных. В противном случае мы обречены оставаться в рамках мифотворчества, которым занимается массовая культура, и почитать рукотворные феномены в качестве естественных, вечных и неизменных.

Березы живут в среднем семьдесят – сто лет, но иногда доживают до ста пятидесяти. Дореволюционные лесоводы упоминали экземпляры возрастом до трехсот и даже до пятисот лет. Это значит, в России еще встречаются березы, которые родились до образования Советского Союза и, следовательно, когда-то воспринимались современниками как священные и обладающие сверхъестественной силой, как воплощение женской чистоты и элемент милого сердцу сельского уголка, но не как символ могучей страны или великого государства.

Декоративное панно «Март». 1992

Очерк 15

«И береза прорастает через ребра в небеса»

Дискурс о русской березе в XXI веке (вместо послесловия)

Игорь: Итак, каждый из нас остается при своем мнении.

Наталья: Почему же? Мы пришли к общему мнению о культурной многослойности и разнородности образов березы в России, о важности советского периода в превращении березы в символ России.

Игорь: Читателю решать, было ли это превращение исключительно успешным советским проектом или советский успех – лишь краткий эпизод в долгой истории «русского дерева».

Наталья: Конечно! Благо материал для размышлений на эту тему необозрим. Но и представленной в книге информации достаточно, чтобы сформировать собственное суждение.

К русским людям – к нам взывает снова

«Белая береза» Бубеннова.

Н. Н. Матвеева, 2014[1041]

Она березовыми ситцами

Заколебала всю Евразию.

В. А. Шендерович[1042], 1991[1043]

Не исключено, что Евгений Добренко несколько преувеличил роль позднего сталинизма как сталинизма совершенного и завершенного по форме (но не по содержанию) в советской и постсоветской истории, когда писал:

Сталинизм – это сердце советскости. В нем сложились ее институциональные, политические, экономические, идеологические и культурные основания, именно в послевоенную эпоху достигшие завершенной формы. По сути, вся история после сталинизма – оттепель и десталинизация, застой и ресталинизация, перестройка и ельцинские рыночные реформы, путинизм – была лишь реакцией на сталинизм, поскольку их инструментом, субъектом и объектом воздействия одновременно являлись основные продукты сталинизма – созданное Сталиным советское государство и советская нация, отцом которой он оставался[1044].

Так бывает, когда исследователь в течение десятилетий сосредоточен на объекте, который в результате в его представлении меняет масштабы и превращается в ключевой для решения важнейших научных проблем. Но невозможно не согласиться, что все последующие российские и нероссийские политики на (бывших) просторах СССР и предлагаемые ими порядки не могли не учитывать опыт сталинского периода, не служить в той или иной степени ответами на него. Помимо прочего, сильное высказывание Добренко вполне согласуется с наблюдениями о приключениях русской березки в ХX веке и по его окончании. Обобщение, предложенное Евгением Добренко, может служить удачным отправным моментом, чтобы увидеть сложности в исследовании истории о том, как береза превратилась в «русское дерево».

Первая из таких сложностей состоит в том, что эта история не завершена и, следовательно, вовсе и не история в строгом смысле этого слова. Береза будет оставаться важным для жителей