Любовь, страсть, интриги византийских императриц - Евгений Викторович Старшов

84

То же – у Скилицы: «Приняли царскую власть Василий и Константин, его (умершего Романа. – Е.С.) сыновья с матерью Феофано, а также осталась после него родившаяся за два дня до его кончины дочь, которую назвали Анной».

85

То есть военачальником с полномочиями, равными императорским.

86

Фраза объясняется весьма просто – императорский дворец представлял собой гигантский архитектурный комплекс, связанный со многими зданиями, включая храм Св. Софии, особыми переходами, именуемыми в данном переводе «верхними переулками». Так можно было спокойно попасть из дворца в храм, не выходя из дворца и не ступая совершенно по земле.

87

Константином V; «Копроним» – прозвище, которое ему дали агнцы церковные, означает буквально не что иное, как «Говноименный». Поскольку оно употреблено из ненависти, мы сами его никогда ранее не употребляли, но тут – цитата. Кстати, ссылка на время этого императора не вполне верна, см. ранее канон конца VII в.

88

Ему практически вторит Д. Норвич: «Роскошная молодая женщина, к тому же императрица, после счастливого, хотя и короткого брака» с исключительно обаятельным Романом (с чего это он так его??? – Е.С.) вряд ли испытывала какие-то чувства, кроме отвращения, к непривлекательному пуританину, который был старше ее более чем вдвое. Что касается Никифора, то здесь мы не можем высказываться столь же уверенно. Во всяком случае, не столь уж редки случаи, когда убежденный холостяк неожиданно оказывался сбит с ног волной страсти. И поведение Никифора в тот момент, когда законность их брачного альянса была поставлена под вопрос, позволяет предположить, что он действительно любил свою молодую жену до безумия».

89

С.А. Иванов приводит версию, что Никифор хотел оскопить старшего сына Феофано, Василия, и именно это толкнуло ее на убийство. Тогда уж надо было заодно оскоплять и его брата…

90

М.Я. Сюзюмов и С.А. Иванов сообщают: «Известна миниатюра из Мадридской рукописи хроники Скилицы (26—2), изображающая Феофано в момент, когда она опускает Цимисхию корзину; миниатюру сопровождают такие слова: «Какое же блаженство ты испытала во время убийства? Себя пожалей – из-за своего преступления печальную долю нашла ты в поцелуях!»

91

Разумеется, упоминаемый Василий был всесильным евнухом, а не старшим сыном Феофано, как иногда ошибочно полагают (Ноф потому и «скиф», что мать его – скифянка); это дало О. Пио, например, повод выдумать душераздирающую сцену: «Прежде, чем удалиться, она упрекала нового императора в неблагодарности и, увидав около него своего маленького сына Василия, который не протестовал против ее ссылки, назвала его скифом, варваром и бросилась душить ребенка, что несомненно сделала бы, если бы ее не удержали». Мрак! Но когда, кроме Пио, иных сведений не было, и сам автор попался на эту удочку, мельком отразив сию версию в «100 великих византийцах». Mea culpa!

92

Весьма редкое упоминание о том, что мать Феофано еще была жива, и более того, находилась при дочери!

93

Как пишет Диль: «В течение почти четверти века порфирородная Зоя наполняла императорский дворец своими скандальными похождениями, и ее история, несомненно, одна из самых пикантных, какие только сохранились в византийских летописях, и одна из наиболее нам известных. В то время как относительно большинства монархинь, чередовавшихся в Священном дворце, мы осведомлены настолько плохо, что с большим трудом можем сделать с них слабый набросок, Зоя, наоборот, является перед нами в самом ярком свете. Действительно, на ее долю выпало счастье (разумею – для нас) иметь своим историком одного из самых умных и самых замечательных византийцев: то был Михаил Пселл… Приближенный императрицы, посвященный в качестве придворного и министра во все интриги двора, любитель всяких зрелищ, жадный до всяких сплетен, нескромный и большой болтун, Пселл разоблачил с удивительной любезностью, а иногда и с необычайной вольностью выражений все, что он видел или слышал вокруг себя. Не было тайны, в какую б он ни проник, не было интимной подробности, которую он не сумел бы узнать каким-нибудь путем; и так как он был чрезвычайно умен, отличался юмором и ядовитостью, рассказ его о придворной жизни – одна из самых пикантных и занимательных историй».

94

Пселл писал: «Этот муж был воспитан на эллинских науках и приобщен к знаниям, которые доставляются наукой латинской, отличался изящной речью, внушительным голосом, ростом героя и истинно царской внешностью. Однако о знаниях своих мнил много больше, чем они заслуживали; мечтая к тому же уподобить свое царствование правлению знаменитых древних Антонинов, мудрейшему философу Марку и Августу, он посвятил себя двум занятиям: наукам и военному делу, но в последнем был совершенно невежествен, науки же знал поверхностно и неглубоко. Самомнение и напряжение сверх меры сил души ввели его в заблуждение в вещах весьма значительных. Тем не менее он раздувал любую тлевшую под золой искру мудрости и собрал все ученое племя – я имею в виду философов, риторов и всех тех, кто занимались или, по крайней мере, считали, что занимаются науками. То время произвело на свет немногих ученых, да и те дошли лишь до преддверия аристотелевской науки, а из Платона толковали только о символах, не знали ничего сокровенного и того, о чем рассуждают люди, знакомые с диалектикой и наукой доказательств. Не имея четких понятий, царь ложно судил об этих философах. Хотя предпосылки проблем были заложены еще в наших священных речениях, большая часть трудных вопросов так и осталась без решения, они же искали, как совместить целомудрие и зачатие, деву и плод, и исследовали предметы сверхъестественные. И вот его царствование приняло тогда философское обличье, но было это маской, и притворством, а не исканием и познанием истины» («Хронография», Роман III, 2–3).

95

Впрочем, Скилица тоже считает, что Роман умер в Страстную пятницу (пер. с англ. – Е.С.): «После того, как император Роман ушел из жизни, как мы только что рассказали, он был погребен в ту же самую Великую пятницу в Перивлептском монастыре, который он незадолго до того соорудил» («Синопсис византийской истории», 19 – Михаил IV Пафлагонянин, 1). Михаил Пселл лично присутствовал на похоронах и не преминул дать их описание.

96