Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Я выпила.

Владислав стоял у окна.

Один.

Без папки в руках, без кольца на пальце, без формы. Смотрел на мокрый город за стеклом. Мне вдруг стало ясно: сейчас он тоже потерял не только меня. Он потерял версию себя, в которой всегда знал, как правильно.

Я подошла к нему сама.

Ренат остался у стола.

И это было правильно.

— Ты сделал то, что должен был, — сказала я.

Владислав медленно повернулся.

— Не все.

— Сегодня — да.

Он посмотрел мне в глаза.

— Я подпишу развод на твоих условиях. Без давления. Без «так надо». Без квартир, охраны и решений за тебя. Милана уже подготовила документы?

— Милана подготовит документы даже для конца света.

Он почти улыбнулся.

Почти.

— Хорошо.

Пауза была спокойнее, чем я ожидала.

— Я не знаю, смогу ли когда-нибудь простить все, — сказала я. — И не хочу обещать то, чего не чувствую.

— Не обещай.

— Но я больше не хочу ненавидеть тебя. Ненависть тоже держит рядом.

Он принял это тяжело.

— А ты хочешь уйти.

— Да.

Слово прозвучало просто.

Без вызова. Без мести.

Да.

Владислав опустил взгляд.

— Тогда уйди так, как должна была с самого начала. Не по моему приказу. По своему решению.

Я почувствовала, как в груди что-то отпускает.

Не полностью. Такие узлы не развязываются одним разговором. Но впервые развод перестал быть папкой на кухонном столе. Перестал быть холодным «подпиши». Перестал быть частью схемы Горицкого.

Он стал моим выбором.

— Спасибо, — сказала я.

— Не благодари. Я очень поздно перестал мешать.

Это была правда.

Горькая. Но уже не мертвая.

Мы вернулись к столу. Милана разложила бумаги по новым папкам и подняла голову:

— Раз все живы и пока не орут, предлагаю зафиксировать важное. Таисия, ты сегодня едешь не к Аксенову, не к Сарматову и не в ведомственную берлогу Рахманова.

Рахманов, вошедший как раз в этот момент, нахмурился.

— У меня не берлога.

— У вас серые стены и люди, которые говорят «принято» вместо «доброе утро». Берлога юридически доказуема.

Я устало улыбнулась.

— Куда я еду?

— В квартиру, которую я сняла на свое имя еще ночью. Адрес не знает никто, кроме меня. Ренат может проводить до подъезда, если ты хочешь. Не потому, что должен. Потому что ты можешь хотеть.

Ренат посмотрел на меня.

В его взгляде не было ожидания. И это снова дало мне возможность выбрать.

— Хочу, — сказала я.

Он кивнул.

Владислав услышал. Не отвернулся. Не сделал вид, что ему все равно. Ему было больно, и он позволил этому быть видимым без попытки превратить боль в запрет.

— Тогда я поеду в управление с Рахмановым, — сказал он. — У меня еще показания.

Агата подошла к нему.

— И рапорт.

— И рапорт.

Они ушли вместе.

Я смотрела им вслед и больше не чувствовала ревности к Агате. Она не забрала у меня мужа. Она была свидетелем того, как он слишком долго терял меня сам.

Когда мы вышли из здания, дождь наконец прекратился.

На ступенях управления пахло мокрым камнем и холодным воздухом. Машины шли по улице плотным потоком. Город не знал, что один приказ сегодня вернулся к своему настоящему автору, а один развод перестал быть оружием.

Ренат стоял рядом.

— Я провожу? — спросил он.

— Да.

— А потом?

Я посмотрела на него.

Вот теперь вопрос был настоящим.

Не про адрес. Не про безопасность. Не про дело.

Про нас.

— Потом я хочу побыть одна, — сказала я. — Не потому, что жалею о ночи. Не потому, что выбираю назад. Просто мне нужно услышать себя без сирен, протоколов и мужчин, которые даже хорошие вопросы задают слишком вовремя.

Он принял это не сразу.

Не потому, что хотел спорить. Потому что ему тоже было больно.

— Хорошо, — сказал он.

— И еще.

— Да?

— Не исчезайте героически, решив, что даете мне свободу.

В его глазах мелькнула улыбка.

— Это было