Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

так дружны, что уходить я мог только тайно, когда она заиграется. Иначе разражалась она неожиданным при ее мягкости и сдержанности, отчаянным, неудержимым плачем, не отпускала меня. На станции няня отвлекла ее внимание и увела. Но едва отойдя от станции, обнаружила она мое отсутствие и зарыдала в голос так громко, что замолчали пассажиры, ожидающие поезда, пошли взглянуть, что случилось. И Катя огорчилась и решила, что вернется в город одна. А я поспешил к Наташе. Она была уже на даче, играла, молча, на песочке, побледневшая, с припухшими губами.

10 мая 1954 г.

Взглянув на меня своими заплаканными, темными глазищами, Наташа как будто и не обрадовалась даже — так потрясена душа ее перенесенной бурей, она тихо пошла ко мне. Лето приближалось к концу. Однажды, проходя мимо Мальцевского рынка, увидели мы кукольную мебель — зеркальный шкаф, круглый стол, кресла, выпиленные из фанеры, покрашенные эмалевой краской. Продавал с рук, видимо, сам столяр, изготовивший весь гарнитур. Мы были при деньгах и купили все приданое. А потом прикупил я кровать, к которой Катюша собственноручно изготовила тюфячок, стеганое одеяльце, подушки. И все эти сокровища отвез я в Разлив. И Наташа, получив их в полное владение, долго молча в немом восторге ходила вокруг, то кресло в руки возьмет, то кровать разберет и снова накроет. И вдруг выражение тихой радости исчезло, и Наташа расплакалась. Богатство пробудило в ней неожиданные чувства. «Придет Милочка и будет просить!» — рыдала Наташа, прижимая к груди то шкаф, то креслице. Лето кончалось, и мы уехали с Катюшей в Липецк и приехали уже поздней осенью, и пришла зима, и прошла, и снова Наташе сняли дачу в Разливе. И в этой даче прожила она с лета 32 до 35 включительно. Четыре лета. Поэтому у меня нет таких отчетливых, друг от друга отделенных воспоминаний, как до сих пор. Дача была больше и стояла тоже над самым озером. Хозяин и хозяйка жили во втором этаже. Низ, вместе с Наташей, занимали Белогорские, артист, его мать, его дочка Танечка, чуть моложе Наташи, и его жена артистка Брегман. На дачу приехал я без всяких приключений, но все с теми же бутылками керосина. Места прогулок у нас изменились. То выходили мы с ней к чистому берегу озера, где стояли, неведомо зачем, высокие мостки, с которых Наташа бросалась в мягкий песок, то сидели на полузанесенном песком глиссере, играли в пароход. Мне нравилось очень место, вроде полуостровка, соединенного с берегом нешироким перешейком. Там стоял чей-то домик в густом лесу без забора — вода охраняла его. Сад был старый, деревья купались в воде. На этот полуостров мы не ходили, а только любовались на него. Был другой полуостров.

11 мая 1954 г.

Этот широко и далеко вдавался в озеро. Двухэтажный старый серый дом возвышался посреди полуострова. Был дом этот подремонтирован, что было заметно — свежие доски желтели среди древних. На мачте, посреди его крыши, вились по ветру флажки, целый набор флажков, а у пристани, недалеко от него покачивались белые яхты. Все вместе было для меня ново — полуостров, дом с флажками, плоский, плоский берег, водная гладь без волн, без течения, подернутая рябью. Вывеска на столбе сообщала, что здесь помещается яхт-клуб. Наташе исполнилось три года, но и мой взгляд на этот возраст изменился. Мне она никак не казалась очень повзрослевшей. Разве только поумневшей. За зиму я привык к тому, что Наташа говорит длинными и связными фразами. Вот она играет, укладывает спать куклу и вдруг вскакивает и бежит к игрушечному своему телефону. И происходит следующий разговор: «Алло. Здравствуй, Милочка! Да что ты говоришь! Какой ужас! До свидания, Милочка!» И, подбежав ко мне, Наташа рассказывает: «У Милочки и папа уехал, и мама уехала. Няня сама зарабатывает, сама на рынок ходит». Воображение у нее все время играло. Но вместе с воображением развилась и боязливость. Однажды вечером знакомая строгая старуха, которой Наташа сказала: «У вас муха на лбу», — рассказала к случаю басню «Пустынник и медведь». Рассказ она вела привычно строгим голосом, сурово глядя на Наташу. И к концу повествования заметил я, что дело плохо. Наташа, замерев и широко открыв огромные свои глазищи, не мигая, глядела на старуху. Усваивала только сюжет: друг нечаянно убивает своего друга, разбив ему голову камнем. Я попробовал вмешаться и, мигнув старухе, смягчил историю, сказав, что медведь поцарапал пустынника. «Нет, убил» — поправила меня старуха негодующе, потрясенная моей безграмотностью. К моей радости, Наташа выслушала старуху спокойно, и я пошел укладывать дочку спать. Она разделась, улеглась — и тут гроза разразилась. Неудержимо, отчаянно рыдая, воскликнула она: «Какая глупая сказка, ой, ой, боюсь!» Я умолял Наташу успокоиться, доказывал, что старуха все перепутала, что медведь вызвал доктора и пустынника спасли.

12 мая 1954 г.

«Вот это умная сказка!» — соглашалась со мной Наташа, но тут же, плача еще отчаянней, кричала: «А та какая глупая! Ой, ой, у меня медведь прячется под кроватью». К счастью, тут вернулась домой мама и так строго и отрезвляюще прикрикнула на дочку, что Наташа сразу отрезвела. С мамой за эту зиму образовались у Наташи любопытные отношения. Иной раз Наташа уговаривала ее, как старшая. Однажды попыталась она даже объяснить маме, что я не такой уж плохой человек. Сидя рядом с мамой, лежащей на тахте, довольная тем, что и я тут и что Ганя относительно мирно настроена, она показала ей на меня: «Смотри-ка, смотри!» — «Ну?» — «Это батька». — «Ну и что?» — «Он хороший!» — «Не хороший, а обыкновенный». Наташа пожала плечами и, повторяя интонацию, чуть армянскую, своей бабушки, сказала рассудительно и укоризненно: «Что говорит!» Вот мы собрались с Наташей гулять. Натянули рейтузы, надели, застегнули шубку, завязали шарф, и вдруг дочь вспомнила: «По маленьким делам». Ганя вспыхнула: «Это издевательство! Одевали, одевали — и опять раздевать! Потерпишь!» Наташа бросается к маме и начинает убеждать ее, как маленькую: «Что ты, мамочка, как можно, ведь это вредно, мамочка!» Но когда Наташа пробовала капризничать, достаточно было маме прикрикнуть, и Наташа трезвела. Впрочем, капризничала она редко. Как это случается в шумных семьях, она рано привыкла держать себя спокойно и сдержанно. Чаще овладевал ею страх вроде того, о котором я рассказал. Но к этому времени появился у нее еще один страх, который был у нее и в прошлом году, но в