Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

умеренной степени. Ей сделали уколы противодифтерийной сыворотки. Нет, прививку сделали. На беду заключалась она в трех уколах. И как трудно было затащить Наташу к врачу! После второго укола, когда убеждали мы Наташу, что доктор только посмотрит, а укол был все же сделан в третий раз, как обиженно рыдала она, повторяя: «Зачем вы меня обманули?» Но это все я рассказываю о зиме. Летом я приезжал к Наташе в Разлив обычно на несколько часов. Я укладывал ее спать, причем колыбельная песня сильно развилась. Начиналась она так: «Жила-была Травушка, Травушка-муравушка, захотела башмачки, прибежала в магазин».

13 мая 1954 г.

Дальше пелась в тридцать втором году еще относительно короткая песенка, все время дополняемая Наташей. Заключалась она в том, что девочка по имени Травушка-муравушка приходила в магазин, а продавец отвечал ей, что для травушек нет у него башмачков. Девочка возражала, что это у нее имя такое, а на самом деле она обыкновенная девочка. И продавец просил прощения, и все дело кончалось на этом. История эта была, в сущности, только вступлением к старой песенке: «Уходи скорей, мороз...» — и так далее. Пока Наташа спит, бродил я по Разливу или беседовал с матерью Белогорского, степенной вдовой петербургского адвоката, властной рукой ведущей свое хозяйство. В Разливе в те годы бывал я всегда с душой, открытой всем впечатлениям, и поэтому некоторые рассказы Белогорской-бабушки запомнились, как бы пережитые. Особенно один, о том, как она с мальчиками жила на даче в Финляндии. Они снимали островок, да, да, целый маленький остров на шхерах. Владелец усадебки переезжал в город, и они оставались полными хозяевами. Море, сад, пристань. Каждый вечер к островку приставал пароходик, хозяин брал корзинку, записку с перечислением необходимых закупок и деньги. Не хозяин, а капитан. И утром выгружал корзинку с продуктами, счетом и сдачей. Бабушка рассказывала, а я так и представлял себе ее молодой и ее мальчиков — счастливых и веселых — еще бы, хозяева острова. Танечка, внучка, в то лето еще не разговаривала почти, беленькая, розовая, светлоглазая, не то все думающая о своем, не то дремлющая. Когда Наташа просыпалась, обе девочки усаживались на стеклянной маленькой терраске завтракать, и Белогорская-бабушка кричала властно: «Ешь! Глотай! Опять она держит кусок за щекой! Что это за существо! Глотай». Наташа тоже ела не слишком охотно. Тут воздействовали не приказания, а сказки. Бесконечно рассказывал я Наташе, непременно одно и тоже: как мальчик Петя глядел из окна вагона, и ветер сорвал с него шапку, и что из всего этого вышло. Сказку эту любила Наташа не меньше колыбельной песенки, и росла она тоже года три, обрастая подробностями, которые сочиняли мы вместе.

14 мая 1954 г.

У Наташи была особая повадка — слушая, она словно забывала все вокруг, смотрела прямо в лицо и ела, сама того не замечая, то, что клали ей в рот. И вот под мои рассказы, под властные окрики бабушки Белогорской: «Не держи за щекой! Глотай!» — к чему Танечка относилась вполне хладнокровно, мечтательно глядя за окно, — завтрак приходил к концу. В этом году появилась у моей Наташи подруга, тоже Наташа — Бабочкина. Тут дружба образовалась совсем не такая спокойная, как с Милочкой. Девочки, случалось, и спорили и ссорились: тощенькая, быстренькая, своенравная Наташа Бабочкина легко вспыхивала и обижалась. Впрочем, в [19]32 году это еще только намечалось, обе они в это лето большей частью играли мирно. Наташа Бабочкина, по впечатлительности, легко заражалась Наташиными чувствами и встречала меня так же восторженно, как моя дочка, а вскоре стала называть меня папой. Когда ее спросили однажды: «Разве может быть у девочки два папы?», то она ответила: «Ведь есть папы, у которых две девочки. Почему же не может быть девочки, у которой два папы?» Заболевала Наташа в те времена бурно. Температура сразу вскакивала почти до сорока. Врач говорил первые два-три дня, что картина неясна, что и подтверждалось впоследствии: на третий день температура падала, и так и оставалось неясным, чем переболела девочка. Но всегда это пугало. И, приехав по зову бабушки и застав Наташу больной, я по ее просьбе остался ночевать в Разливе. Наташа спала беспокойно, дышала часто, и я боялся, что это признак воспаления легкого. Но под утро она вспотела так, что мы ей меняли рубашку, и когда с первым поездом приехала Ганя, которая в тот день, точнее, в ту ночь играла, у Наташи была уже нормальная температура. И я вернулся в город. Жили мы тогда на Литейном, 16, в четвертом этаже. И я еще издали увидел, что наше окно с еще, вероятно, дореволюционным цельным стеклом открыто и Катюша сидит на подоконнике, ждет меня. Беспокоится. В те годы жили мы совсем близкой жизнью. Когда зимой уезжал я недели на две в Москву, Катюша добыла где-то деньги и с переговорной позвонила мне.

15 мая 1954 г.

И услышав мой голос, чуть не заплакала и так, дрожащим голосом, и говорила со мной все три минуты, пока наше время не истекло. И домой возвращалась пешком, все деньги ушли на разговор с Москвой. И когда я летом ездил в Разлив, она часто провожала меня на станцию, а когда я возвращался, всегда ждала у открытого нашего окна с цельными стеклами. И в ту ночь, когда остался я ночевать у Наташи, чего только не передумала Катюша, до сих пор вспоминает эту мою поездку. И, увидев меня, бледная, замученная, она даже не помахала мне рукой. Нет, не то пишу. Она даже не улыбнулась, а только помахала мне рукой. В другой раз остался я ночевать в Разливе по причинам более спокойным — бабушке зачем-то понадобилось в город. И я уложил Наташу и долго сидел у окна, удивляясь тишине. Мы жили тогда в самом шумном месте города. Трамваи, сворачивая с Кирочной, взвывали, орали машины, шумел народ, играли оркестры, и все эти шумы сливались иногда в один, и я не шутя думал, что вот и сам дьявол подает голос. На даче же было тихо до звона в ушах. Уже глубокой ночью Наташа встала на кроватке, держась за перила, не открывая глаз, позвала меня: «Боюсь, боюсь, собаки, собаки, возьми меня к себе». Закопошилась, завертелась, устроилась ко мне поближе и уснула так глубоко, что когда я уложил ее обратно, то она и не шевельнулась. Утром из умывания устроили мы целую