Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц

игру — умывались из игрушечной лейки. Днем разговаривал я с кем-то в глубине двора и вдруг услышал отчаянный Наташин плач. Я побежал к ней что было сил. Выяснилось, что они просто не поделили что-то с Наташей Бабочкиной. И несколько раз в течение дня потом спрашивала у меня Наташа: «Почему ты так бежал? Потому что я заплакала?» И, получив подтверждение, улыбалась, очень довольная. К этому времени говорила Наташа все, только слова посложнее произносила скороговоркой и несколько в нос, словно для того, чтобы затушевать, приглушить ошибку. Однажды большой компанией пошли мы гулять: Танечка с няней, Наташа с няней, по пути присоединились нянины подруги. Путь избрали мы необычный — к станции, потом левее лепрозория, в лесок.

16 мая 1954 г.

Мы шли дамбой, нет, невысоким земляным валом среди густых зарослей. Ручей бежал по канавке. Я нес Наташу на руках, наслаждаясь чувством покоя от ее близости, и, пользуясь минутой, думал обо многом. А Наташа все задавала мне вопросы. А я рассеянно отвечал ей. «Это хороший ручей?» — спросила Наташа. «Сверхъестественный!» — ответил я. Через несколько минут увидели мы новый ручеек, бегущий под кустами. И Наташа спросила: «А это тоже... (маленькая пауза, а потом скороговоркой, негромко, несколько в нос) — сверхъестественное?» Она тогда под влиянием нянек говорила «не гораздо», «так аль нет?» и «синенькое», «красненькое» и вот теперь «сверхъестественное». Скоро дорога через лес стала непроходимой, и мы вернулись на шоссе, пошли в сторону Ленинграда. Направо зеленел все тот же болотистый лес, налево дачи, все просторные, двухэтажные, занятые под детские сады. Белая оштукатуренная дача была отделена от соседней не забором, а высокой проволочной сеткой. Белый козел взвился у этой сетки на дыбы, рослый, рогатый, бородатый, боднул проволоку. И мы были рады этому зрелищу. Ничего не случилось на этой прогулке, но вспоминаю я ее как счастливый день и, проезжая в Комарово на машине, каждый раз взглядываю на белую оштукатуренную дачу и на забор, возле которого взвился на дыбы рослый белый козел. Вот и лето [19]32 пришло к концу, и мы уехали в Коктебель. И вернулись осенью. И денег у нас все не было. «Телефонную трубку» принял Большой драматический. Потом раздумал ставить. Я все собирался дописать «Клад» — у меня была готова первая картина, написанная в один день. И Зон торопил. И наконец написал я всю пьесу в запале и восторге, удивляясь, что не работаю я так ежедневно. И кончил ее в три дня. И мы скрывали это. Однажды получил я за что-то деньги и, проходя мимо цветочного магазина, увидел, что продается в белом оплетенном горшке кустик цветущей белой сирени. Я купил его и привез в подарок Кате и застал у нас приехавшую из Москвы Лелю Каронович — стройную, мягкую, добрую.

17 мая 1954 г.

У Лели Каронович был прелестный дар — врожденной, естественной воспитанности, даже аристократичности. Она одета была всегда прекрасно. И держалась всегда безупречно. Рыжеватые волосы и ресницы, бледность, веснушки вначале создавали впечатление, что она некрасива. Но изящество всего существа, абсолютный слух, благодаря которому никогда она не была фальшива, мягкость, мягкость, доброта — все это создавало вокруг нее особое очарование. И вот я пришел, принес куст белой сирени, а у нас Леля, и она успела подружиться с Катюшей. И я был рад, что пришел с цветами. Леля жила в Москве, до этой встречи видела она Катюшу всего раз, а теперь они подружились. И продолжалась эта дружба до самой Лелиной смерти. Вообще же зима [19]32–33 года была нелегка. Появились коммерческие магазины, мясные. Я открыл такой, когда ходил за керосином. Стоял я за ним на Литейном. И вдруг объявили, что выдавать его будут в каком-то переулке на Выборгской стороне. Все побежали туда. И по дороге к Сампсониевскому мосту я и увидел этот магазин, маленький, пять ступенек вверх от панели. И подумал: надо бы достать где-нибудь взаймы и вернуться за мясом. Свернув в переулок, я с ужасом увидел, что очередь за керосином растянулась на целый квартал. Но тут меня окликнули девушки, неизвестные мне. Они закричали: «Куда же вы! Мы здесь, вы стояли за нами». И я скоро попал в подвал, где дыхание захватывало от запаха керосина. Под бочкой, железной, стоял глубокий чан, в котором синела драгоценная жидкость, за которой гонялись мы сегодня столько времени. Бидоны наполняли над чаном. Мне керосин казался более тонким, более жидким, более всепроникающим, чем вода. Фартук, рукава, руки продавца, пол, стены — все дышало им одним. Прибежав домой — на трамвай с керосином не пускали, — я застал у нас Наташу Грекову и взял у нее взаймы, и вымыл руки, и уже на трамвае вернулся в открытый мной магазинчик со ступеньками. Этот день вспоминаю я весело. И люблю ездить через Сампсониевский мост. Но не люблю вспоминать, как стояла Катя в очереди в Торгсине. Там стали принимать серебро, и Катя продала столовую ложку.

18 мая 1954 г.

Эта ложка была единственной драгоценностью во всем нашем хозяйстве, была подарена Кате чуть ли не в детстве. И вот нас до того прикрутило, что когда в Торгсине стали принимать серебро, решили мы с этой ложкой расстаться. Погода в тот день установилась ужасная. Очередь длинная-длинная тянулась к приемочному пункту на Литейном. Мне почему-то стыдно или даже скорее жутко было идти в Торгсин, стоять в хвосте рядом с людьми, сдающими золото, и Катюша взяла эту тяжесть на себя. Шел снег с дождем, не шел, а летел, лупил по лицу. Сидеть дома совесть мне тоже не позволяла, и я то медленно-медленно двигался со всей очередью рядом с Катей, то бродил, неприкаянный, от Невского до Семеновской. В очереди рассказывали всяческие чудеса. Например: бывшая кафешантанная певица привезла обменивать сюда, на пункт, серебряный самовар, подаренный некогда купцом-миллионером. Приемщик взял пробу, странно поглядел на певицу и ушел. Певица расстроилась — неужели самовар медный. И вдруг выяснилось, что купец, не желавший слишком уж хвастать своей щедростью, подарил золотой самовар, только велел посеребрить его. И на пункте не хватило талонов, чтобы расплатиться со счастливицей. Ездили, собирали по всему городу. Наша очередь доползла наконец до цели, но никакого чуда с нами не произошло. Получила Катюша за ложку свою копеек шестьдесят. Купила в магазине на Невском немного муки, сахару, конфет, коробку папирос. Вот так мы и жили, так