Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

борьба. Угрюм-Бурчеев порешил перестроить город и уничтожить реку. «Уйму я ее, уйму!» — говорил он… Первое ему, конечно, удалось бы легко. Но сколько он ни бился над второй задачей, река все текла и текла и все шире разливалась и затопляла берега….

Однажды, когда он думал, что его усилия увенчались успехом, он пошел «полюбоваться на произведение своего гения» — и остолбенел: «Луга обнажились: остатки монументальной плотины в беспорядке уплывали вниз по течению, а река журчала и двигалась в своих берегах, точь-в-точь как за день тому назад»

Тогда он вдруг скомандовал: «Направо кругом!» — и решил самому уйти от реки, раз она не хочет уйти от него. Ему опостылело место, где стоял Глупов, — он перенесет город на другое место… «Здесь!» — крикнул он ровным беззвучным голосом. Это была «ровная низина, на поверхности которой не замечалось ни одного бугорка, ни одной впадины. Куда ни обрати взоры, везде гладь, везде ровная скатерть. Это был тоже бред, но бред, точь-в-точь совпадающий с тем бредом, который гнездился в его голове…» (с. 215).

Но вот, когда новый город был воздвигнут (и переименован из Глупова в Непреклонск) и обыватели должны были по целым дням маршировать, не замедлил обнаружиться ропот, а вслед за ним появились и «либеральные мысли». Началось с того, что, когда Угрюм-Бурчеев, утомленный трудами и непрерывной маршировкой, вдруг повалился и заснул, обыватели стали всматриваться в его лицо и — прозрели: в этом человеке, наводившем на них ужас, они теперь увидели подлинного идиота, «и ничего больше». Это послужило немалым подспорьем «для преуспеяния неблагонадежных элементов». «Прохвост проснулся, но взор его уже не произвел прежнего впечатления» (с. 225). Тут глуповцы припомнили все, что претерпели они, и — воспылали стыдом и негодованием… Прохвост вскоре стал замечать, что творится нечто неладное… Глуповцы притаились, — наступила какая-то зловещая тишина. Тогда появился «приказ, возвещавший о назначении шпионов. Это была капля, переполнившая чашу…» (с. 226).

Но тут сатирик говорит, что тетрадки летописи, излагавшие подробности дела, пропали. Сохранился только листок, на котором рассказана развязка, — стихийная катастрофа: налетел ураган, грозивший смести все с лица земли… «Глуповцы пали ниц…», а бывший прохвост моментально исчез, словно растаял в воздухе… История прекратила течение свое…» (с. 227).

4

На этом и оканчивается «История одного города». Но к ней присоединены еще «оправдательные документы», из которых мы остановимся здесь только на первом. Это — сочинение глуповского градоначальника Бородавкина под заглавием: «Мысли о градоначальническом единомыслии, а также о градоначальническом единовластии и о прочем». Мысли эти сводятся к следующему: «Права градоначальника состоят в том, чтобы злодеи трепетали, а прочие чтобы повиновались». Злодеи разделяются на три разряда: воры, убийцы и вольнодумцы. Первым полагается трепетать меньше других, вольнодумцам же больше всего. Вольномыслие — самое ужасное из преступлений. И вот ежели по этому вопросу окажется разномыслие между градоначальниками и у иного из них вольнодумцам будет предоставлено трепетать меньше, чем убийцам и ворам, то «упразднится здравая административная стойкость» (с. 228).

Далее Бородавкин поясняет, кто такие те «прочие», которые должны повиноваться. Это, во-первых, дворянство, во-вторых, купечество, в-третьих, «крестьянство и прочий подлый народ». Их повиновение выражается, соответственно этим сословным градациям, различно, а именно: «Дворянин повинуется благородно и вскользь предъявляет резоны; купец повинуется с готовностью и просит прощения». — «Что будет (вопрошает Бородавкин), ежели градоначальник в сии оттенки не вникает, а особливо, ежели он подлому народу предоставит предъявлять резоны?» (с. 229).

Все это — отнюдь не шарж.

«История одного города» занимает в творчестве Салтыкова видное место. Этим произведением сатирик возвысился до настоящей политической сатиры. Позже, в 70-х годах, он вернется к сатире общественной и моральной, но точка зрения, установленная в «Истории одного города», останется основою его «пафоса», сатирик уже не сойдет с той высоты, на которую он поднялся в этом произведении.

Философские идеи и построения, уклоняющиеся от норм рационального и прогрессивного научно-философского мышления, он подвергал уничтожающей критике, считая их рецидивами в сторону отживших форм мышления. Оттуда его резко отрицательное отношение к философии Владимира Соловьева. Однажды, по поводу статьи последнего (кажется, в первой книге «Вопросов философии и психологии»), где идея красоты (эстетической) выводилась из идеи света (световых впечатлений), Александр Афанасьевич с некоторым полемическим жаром выразился приблизительно так: «Я берусь доказать ему с документами в руках, что он просто мифослагателы он, не ведая того, воскрешает стародавний миф, — это резкий пример ненаучного и нефилософского, отсталого мышления…» Столь же отрицательно отозвался он и о новой, только что вышедшей тогда книге Макса Мюллера «Das Denken im Lichte der Sprache» («Мышление в свете языка»). Теории Макса Мюллера он издавна подвергал весьма суровой критике. Мне, при моей тогдашней философской неподготовленности, эта книга, как всегда блестяще написанная, отчасти понравилась, что я и высказал. В ответ я выслушал такой отзыв: «Помилуйте, да ведь он до сих пор не может уразуметь основного вывода современной психологической науки — что генезис мысли начинается не общими идеями, или категориями, а конкретными чувственными восприятиями, и ее развитие (в филогенезе и в онтогенезе) идет как лет тридцать тому назад, он утверждает, что корни языка первоначально выражали общие понятия, или обобщенные представления, и — вдобавок — были глагольными. Отсталая, давно опровергнутая теория!..»

Я мог прослушать только курс, читанный Александром Афанасьевичем в 1888–1889 академическом году.

В следующем году его здоровье, давно непрочное, совсем расстроилось. Он поехал с женой (которая ухаживала за ним, как могут это делать только мать, жена, нянька и сиделка, вместе взятые) за границу, откуда вернулся без видимой поправки. Ему уже трудно было читать лекции в университете, — он открыл курс на дому. Его физические силы заметно угасали — при полном блеске духовных…

В декабре 1891 года несколько профессоров объявили ряд публичных лекций в пользу голодающих (это был памятный голодный год в центральных и северных губерниях Великороссии). Я принял участие в этом деле и приготовил лекцию о Л. Н. Толстом.

Шел я на лекцию с чувством тревожной неуверенности, — как сойдет она, справлюсь ли я с темой? Пока публика рассаживалась по местам, я вышел в вестибюль покурить. Мое волнение росло; я чувствовал, что все более робею. Наконец, накурившись, вернулся я в зал и направился к кафедре. Но в проходе остановил меня Андрей Яковлевич Ефимович (редактор неофициальной части «Харьковских губернских ведомостей», где я сотрудничал) и с глубоко удрученным выражением лица сообщил следующее: «Только что принесли сюда печальное известие: скончался А. А. Потебня»…

Всю мою робость как рукой сняло. Твердой поступью направился я к кафедре, весь