Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

class="p1">Но это нисколько не мешало сатирику сознавать и обличать темные стороны бюрократии, в особенности высшей, в которой он усматривал только замаскированную форму сословной (дворянской) опеки, с удивительною меткостью разоблачая реакционные и сословно-эгоистические тенденции в «политике» «помпадуров». Уже в ответе Ржевскому он, между прочим, говорит: «Где взяли, откуда вывели эти господа русскую бюрократию, отдельную от русского дворянства — это тайна, разгадки которой следует искать в трущобах сердец ноздревских…» (там же, с. 85). И затем в ряде блестящих очерков, озаглавленных «Помпадуры и помпадурши», начатых в 60-х годах и продолженных в 70-х, потом в знаменитых «Ташкентцах» (70-х годов), сатирик — с этой именно точки зрения — освещает «внутреннюю политику» администраторов вроде Удар-Ерыгина, Митеньки Козелкова и т. д. и т. д. Перед нами великолепная галерея типов, изображенных резко сатирически и зачастую карикатурно, но в то же время поражающих глубокою жизненностью и зловещею правдою художественного воспроизведения. Из этой жизненности и правды сама собой выделяется резкая критика всего строя нашей государственной жизни, придающая сатире Щедрина значение и смысл сатиры политической. Такой высоты она достигла в 70-х годах, но начало этого подъема было сделано в конце 60-х годов — в знаменитой «Истории одного города» (Отечественные записки, 1869), о которой мы поведем речь в следующей главе.

Глава II. Политическая сатира Салтыкова. — «История одного города»

1

В предыдущей главе я привел одно место из письма Салтыкова к Пыпину, где сатирик возражает на упреки одной критической статьи об «Истории одного города». Теперь нам необходимо ближе познакомиться с этим любопытным документом.

Полагая, что в «Истории одного города» Салтыков направил свои сатирические стрелы на историческое прошлое России, критик указывал на всю несообразность такой «исторической» сатиры. Какой смысл — высмеивать историю? — Вот именно в ответ на этот упрек Салтыков писал: «Взгляд на мое сочинение, как на опыт исторической сатиры, совершенно неверен: мне н_е_т н_и_к_а_к_о_г_о д_е_л_а д_о и_с_т_о_р_и_и, и я и_м_е_ю в в_и_д_у л_и_ш_ь н_а_с_т_о_я_щ_е_е» (Пыпин. M. E. Салтыков, с. 14)1. Нам теперь кажется почти непонятным, как можно было принять «Историю одного города» за сатиру на прошлое, — да и как можно было приписывать столь пустую затею писателю с таким огромным умом и талантом, как Салтыков. Неужели так трудно было догадаться, что под историческою личиною, под маскою прошлого в этом произведении скрывалась злая сатира на настоящее, на Россию XIX века? Сатирику пришлось — в том же письме — пояснять: «Историческая форма рассказа была для меня удобна потому, что позволяла мне свободнее обращаться к известным явлениям жизни». Итак, это была маска. И, надо сказать правду, она была выбрана чрезвычайно удачно. Как известно, за исключением нескольких страниц в начале, трактующих о «временах доисторических» («О корени происхождения глуповцев»), все содержание сатиры облечено, так сказать, в костюм XVIII века и начала XIX. Оправдывая этот прием, Салтыков говорит: «Может быть, я и ошибаюсь, но, во всяком случае, ошибаюсь совершенно искренно, что т_е ж_е с_а_м_ы_е о_с_н_о_в_ы ж_и_з_н_и, к_о_т_о_р_ы_е с_у_щ_е_с_т_в_о_в_а_л_и в X_V_I_I_I в_е_к_е, с_у_щ_е_с_т_в_у_ю_т и т_е_п_е_р_ь». Следовательно, «историческая» сатира вовсе не была для меня целью, а только формою» (Пыпин, с. 11–12)2. Здесь характерна лукавая осторожность выражения: «Может быть, я и ошибаюсь…» Дело в том, что после периода реформ и возрождения (первой половины 60-х годов) у многих слагалось ложное представление, будто между дореформенною Россиею, а тем паче Россией XVIII века и современною залегла целая пропасть, будто коренным образом изменились самые основы жизни. Это была невольная иллюзия людей, лишенных политического воспитания. Вообще мы, русские, склонны к иллюзиям исторической перспективы, к странным ошибкам чувства исторического времени, неизвестным Западной Европе. В 30-х годах мыслящим людям казалось, что от эпохи Екатерины II и даже Александра I Россия ушла очень, очень далеко, что порядки, быт, нравы, понятия с тех пор изменились до неузнаваемости. Чацкий еще в первой половине 20-х годов говорил о «временах очаковских и покоренья Крыма» как о чем-то давным-давно пережитом и сданном в архив истории. Белинскому Фамусовы и Скалозубы казались тенями прошлого, выходцами с того света. Для людей 60-х годов эпоха 40-х представлялась далеким прошлым, хотя ее представители были тогда во цвете сил и дарований и являлись ее живыми свидетелями. Мыслящее общество в России — со времен Радищева и Новикова и доселе — жило ускоренною жизнью, догоняя, а иногда даже опережая мыслящую Европу, и быстрая смена направлений, умственных интересов и идей, быстрый рост национального самосознания, спешность морального и общественного развития заслоняли от глаз современников относительную неподвижность государственного «организма» России. А когда настал черед реформ, то и почудилось, будто этой неподвижности уже нет, что все изменилось, все тронулось, все движется…

Салтыков был совершенно свободен от таких иллюзий. И этою свободою он был, думается мне, обязан не только проницательности и трезвости своего ума и особенностям дарования, но также и тому обстоятельству, что сам он прошел карьеру и искус чиновника, бюрократа. Он был одним из винтов той машины, которой основы и дух, при всех «улучшениях» и изменениях внешних форм, нравов и т. д., оставались неизменными. Из него вышел настоящий поэт российского произвола во всех его видах, во всех формах его проявления, и мы знаем, до каких художественных высот, до какого пафоса и лиризма подымался он в своей гневной сатире.

Продолжая выяснять свои намерения и смысл сатиры, Салтыков говорит: «Конечно, для простого читателя не трудно ошибиться и принять исторический прием за чистую монету, но критик должен быть прозорлив и не только сам угадать, но и другим внушить, что Парамоша совсем не Магницкий только, но вместе с тем и NN. И даже не NN, а все вообще люди известной партии, и ныне не утратившей своей силы» (Пыпин, с. 12)3.

Поистине, приходится удивляться, как недогадливы были тогда некоторые (а может быть, и многие) читатели и как мало прозорливости было у некоторых критиков. И тех и других ввели в заблуждение резкие черты сатиры, столь живо воспроизводящие дикость административных порядков и нравов нашего сравнительно недавнего прошлого (XVIII в. и половины XIX). Нравы с тех пор смягчились, формы административного произвола изменились, и сатира Салтыкова казалась запоздалою, несвоевременною, как будто исчез самый принцип, на который она была направлена, самый факт произвола. Можно подумать, что те, которые так превратно поняли сатиру, недостаточно живо реагировали на политический гнет, на административный произвол, на сгущавшиеся тучи реакции. Тут действовала уже другая иллюзия, кроме той, на которую я указал выше: когда вместе с дореформенными порядками был устранен гнет николаевского режима, тогда