Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

пересмотр, которому посвящена не одна страница «Сатир в прозе», где Глупов уже занимает довольно видное место. Сатирик дает злую и яркую картину жизни, нравов и всей дикости, отсталости и спячки глуповцев, разрабатывает психологию глуповца, заглядывает мельком и в доисторические времена Глупова, «историю» которого он напишет впоследствии…

Надо отметить, что в этих первоначальных очерках Глупова сатирик не является безусловным пессимистом. Он даже свидетельствует, что некогда Глупов назывался Умновым. Но уже во времена отдаленные был переименован в Глупов по приказанию Юпитера — за то собственно, что страдал болезненною спячкою, которой чуть было не подвергся и сам Юпитер, однажды посетивший Глупов. Переименованием глуповцы не обиделись и даже преподнесли Юпитеру хлеб-соль. Очевидно, выходит так, что хорошие задатки у глуповцев были, был даже ум; но они осовели от спячки и с течением времени потеряли способность ворочать мозгами. Когда однажды явилась в Глупов Минерва, желая узнать, «какую это думу мудреную думает Глупов, что все словно молчит да на ус себе мотает», — то глуповцы только кланялись и потели. «Скажите, что ж вы желали бы?» — продолжает вопрошать Минерва. А глуповцы все только кланяются да потеют. «Тогда бог весть откуда раздался голос, который во всеуслышание произнес: «Лихо бы теперь соснуть было!» Это обезоружило и смягчило богиню, которая от нетерпения начала было уже сердиться и топать ножкой. Теперь она «милостиво улыбнулась». А глуповцы засмеялись тем «нутряным смехом, которым должен смеяться Иванушка-дурачок, когда ему кукиш показывают» (т. II, с. 646).

От этой-то фатальной сонливости и произошло то, что, собственно говоря, настоящей исторической жизни у глуповцев не было. Они проспали свою историю, как проспали и ум, и другие хорошие задатки, какие у них были некогда (ведь когда-то они назывались «умновцами»). Такой взгляд отчасти отзывается тем историческим романтизмом, который был отличительною чертою славянофильства и также известных течений народничества, идеализировавших архаические формы народного быта.

Итак, «у Глупова нет истории» (645). Впрочем, по рассказам старожилов, какая-то история у них хранилась на колокольне, но ее крысы съели. Очевидно, в тесной связи с отсутствием истории находится и тот курьезный факт, что «истинное глуповское миросозерцание состоит в отсутствии миросозерцания». Сатирик не считает нужным подтверждать это историческими изысканиями, потому что эти последние уже произведены М. П. Погодиным. Но тут выходит недоразумение, которое сатирик отмечает мимоходом: «…труды ли Михаила Петровича сделали то, что Глупов кажется Глуповым, или Глупов сделал то, что труды Михаила Петровича кажутся глуповскими? Петр Великий создал Россию или Россия создала Петра Великого?» (677–678).

Вообще сатирик не отчаивается в будущем Глупова. Он даже думает, что если система нажимания и постукивания по головам будет постепенно упраздняться, то из глуповцев еще может выйти толк. Он полемизирует с теми, которые утверждают, будто «с Глуповым относительно миросозерцания без понудительных мер ничего не поделаешь» (675). К прискорбию оказывается, что сами глуповцы убеждены в этом. Они даже «дуреют от любви к тому, кто стучит им в головы», и становятся скучны и унылы, «если стучание почему-либо временно прекращается» (677). Но сатирик видит здесь только недоразумение и сожалеет, что «никто еще не пробовал» применить к глуповцам «систему поглаживания по головке» (647). Обращаясь к ним, он говорит: «Поймите, что от вас совсем даже не так много требуется, как вы думаете; что никто не ожидает, чтоб вы непременно, не сходя с места, сделались умновцами, немедленно сказали новое слово и изобрели порох! От вас требуется только, чтоб вы оказали охоту и прилежание — и ничего больше!» (677).

В другом месте сатирик рассказывает, как глуповцы воздвигли гонение на некоего мосье Шаликова, который скорбит о них и «думает о том, какими бы средствами можно бы сделать из них умновцев…» (631). Глуповцы возненавидели Шаликова, потому что он — «принцип, который подрывает» глуповские «основы жизни» и нарушает сон Глупова. Настал час пробуждения и критики. Нельзя сказать, чтоб у глуповцев не было дотоле никакого нравственного принципа, не было никаких верований и мыслей. Они были. «Ты веровал, ты мыслил», — обращается сатирик к глуповцу. «Это несомненно, хотя верования твои были нелепы, хотя мысли твои были поганы» (633). Теперь настала пора убедиться в этом, — и глуповец, до сих пор привыкший страдать только физически («что плюха? съел плюху, съел две — встряхнулся и пошел щеголять по-старому…»), впервые восчувствовал страдания нравственные: он «в первый раз понял, что значит настоятельное прикосновение к нравственным основам жизни и какую страшную боль причиняет это прикосновение…» (634). Оттуда — остервенелая ненависть к Шаликовым, по крайней мере, со стороны закоренелых глуповцев. Что же касается других, не закоренелых, то, по-видимому, они и общественное мнение, ими представляемое, мало симпатизируют Шаликову, а масса остается к нему равнодушною (634). Во всяком случае, утешительно и то, что с этой стороны нет вражды, а есть только равнодушие. Это все-таки залог лучшего будущего. Сатирик все еще верит, что в массах осталось некое благое наследие от тех мифических времен, когда Глупов назывался Умновым… От баснословного Умнова доносятся ветры, освежающие воздух Глупова… Выходит как-то так, что хотя глуповцы и поражены проказой, но «воздух Глупова чист» — и «благодаря этой чистоте» в нем «ощущается та струя честности, которая полагает непереступаемые границы распущенности глуповцев» (634–635). И сатирик, ободренный этой струей честности, обращается к глуповцу с таким увещанием: «Сойди в трущобы своего собственнного сердца, о глуповец, и очисти их от наслоившегося веками навоза! И там ты отыщешь зачатки некоторой застенчивости, и там ты доскребешься до чего-то похожего на робкое признание силы добра!» (635). Больших упований на это очищение сатирик не возлагает, но все-таки думает, что таким путем глуповец может добраться до «спасительного трепета», «который не дозволяет надругаться над тем, что, по общему, вселенскому сознанию, признается за добро». И затем, рядом житейских примеров, Щедрин показывает, в чем состоит и как проявляется влияние «честной струи».

3

Характер и основной смысл сатиры Щедрина 50-х и в значительной мере также и 60-х годов находились в самой тесной зависимости от народнической и демократической точки зрения или программы, которую Салтыков разделял вместе с другими передовыми деятелями эпохи. Если в 60-х годах у него и у Некрасова ноты умиления и смирения, звучавшие в 50-х, пошли на убыль и вскоре совсем исчезли, то это еще не значило, чтобы исчезла у них и народническая точка зрения в вопросах общественной жизни и внутренней политики. Сущность передового демократического движения 60-х годов сводилась к тому, что на первый план выдвигались интересы народа, какими они представлялись в данный момент, идеалы