Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Штольц как общественный деятель и моральная величина не выдержит критики, если судить о нем с высоты добролюбовского идеала. Но по сравнению с окружавшею его тьмою и пустотою (кстати сказать, превосходно изображенной в романе Гончарова второстепенными и вводными фигурами), с безнадежною спячкою обломовцев, с глубокими залежами обскурантизма, тогда почти нетронутого, — Штольц должен быть признан явлением в свое время прогрессивным.

Отметим, в заключение, еще одну черту, которою Штольц резко отличается от новых людей добролюбовского типа. Это — более чем добродушное отношение Штольца к той самой обломовщине, которую он так последовательно отрицает. Добролюбов, как известно, не щадит ее и произносит над нею «суд беспощадный». Для него она — почти порок, во всяком случае — уродство, и человек, зараженный обломовщиной, не заслуживает, по глубокому убеждению критика, ни сожаления, ни снисхождения. В его глазах обломовцы — народ никуда не годный, и обломовщина — наше национальное несчастье и проклятье. Для Штольца она — только болезнь, и он относится к обломовцам с состраданием, — он их жалеет, как больных, беспомощных, слабых духом и волею, но, по существу, хороших, чистых и честных людей, достойных лучшей участи. Очевидно, это потому так, что он сам вырос под сенью обломовщины, знает обломовцев с детства, принадлежит к их КРУГУ» их среде, и еще потому, что он выражает отношение к обломовщине самого Гончарова, — последовательно-отрицательное, но спокойное и благодушное, как оно выразилось и в знаменитом романе, и в автобиографических очерках «На родине».

Но Гончаров указал на возможность и, пожалуй, необходимость и иного — более радикального — отрицания нашей «национальной болезни», близкого к добролюбовскому. Это отрицание, в мягкой, женственной форме, не нарушающей его последовательности, его принципиальности, дано в самом романе и было в свое время отмечено и превосходно комментировано Добролюбовым. Оно представлено героиней романа Ольгой Ильинской, о которой великий критик писал: «…в ней-то более, нежели в Штольце, можно видеть намек на новую русскую жизнь; а от нее можно ожидать слова, которое сожжет и развеет обломовщину…» (Соч., II, 505)6.

К тому, что сказано нашей критикой об этом женском образе, занимающем одно из первых мест в нашей художественной литературе, прибавлять нечего. Но я позволю себе, прежде чем расстаться с обломовщиной и ее противовесом — Штольцем — и перейти к эпохе и людям 60-х годов, сказать несколько слов об этом чудном женском образе, сохраняющем до сих пор свое обаяние — как ум и характер, и свое значение — как тип.

3

(Посвящается Е. П. Майковой)7

Незаурядная сила и ясность ума, цельность натуры, вечное стремление вперед — к разумной деятельности, к плодотворной общественной работе — вот те черты, которые ставят Ольгу выше других, даже лучших, женщин ее времени и вместе с тем являются главным основанием того, что в лице Ольги обломовщина встретила судью и противника, гораздо более последовательного и решительного, чем Штольц.

Ольга изображена Гончаровым так, что читателю становятся вполне явными ее дальнейшие пути в жизни. Уже Добролюбов предсказывал, что она когда-нибудь бросит Штольца, разочаровавшись в нем как в общественном деятеле и величине моральной. Личным и семейным счастьем она не удовлетворится. Натура изящно-женственная, она вместе с тем одарена мужским умом и мужским стремлением к делу, работе, борьбе. Спокойная, тихая, счастливая жизнь пугает ее, как призрак обломовщины, как болотная тина, грозящая затянуть и поглотить человека. Всего менее могла бы выйти из нее самодовольная мать, женщина-наседка, «нянька своих детей», жена-хозяйка. Это понял и оценил в ней Штольц[111]. Ничего нет в ней б_у_р_ж_у_а_з_н_о_г_о, — и, очевидно, это послужит когда-нибудь причиной ее разрыва с Штольцем. «Чем счастье ее полнее, тем она становилась задумчивее и даже… боязливее. Она стала строго замечать за собой и уловила, что ее смущала эта тишина жизни, е_е о_с_т_а_н_о_в_к_а н_а м_и_н_у_т_а_х с_ч_а_с_т_ь_я…» (ч. IV, гл. VIII). Нетрудно предвидеть, что когда-нибудь, в одну из таких «остановок жизни», глаза Ольги откроются, и она вдруг поймет, что ее муж, в сущности, далеко не соответствует ее идеалу. У таких, как Штольц, оборотная сторона души маскируется их «деятельностью», подвижностью, предприимчивостью, суетой и шумом; зато тем ярче может выступить она — на досуге, в те счастливые минуты «тишины» и «остановок жизни»… И кажется, Ольга потому и боится этих минут, что смутно предчувствует разочарование, которое они принесут ей. Ольга любит не слепо, а сознательно. К ней неприложима поговорка: «не по-хорошу мил, а по-милу хорош». «Признав раз в избранном человеке достоинства и права на себя, она верила в него и потому любила, а переставала верить — переставала и любить, как случилось с Обломовым» (ч. IV, гл. VIII). Так и Штольца полюбила она «не слепо, а с сознанием», и «чем сознательнее она веровала в него, тем труднее было ему держаться на одной высоте, быть героем не ума ее и сердца только, но и воображения» (там же). И, конечно, он не удержится «на высоте». Он мог бы, пожалуй, остаться «героем ее воображения» в глухое обломовское время, на безлюдье; но времена переменились, — явилась возможность некоторой общественной работы, борьба манила, новый идеал деятеля уже складывался в сознании лучших людей, и эти лучшие люди уже выступали на арену, разоблачая незначительность «деятельности» и буржуазно-либеральной идеологии Штольцев.

И Ольга «готовилась, ждала»… «Она росла все выше и выше» (там же). Предугадывая ее дальнейшую жизнь, мы скажем, что она, раньше или позже, разочаруется в Штольце, убедится в ничтожности его «деятельности» и в недостаточности его «программы». Она выступит на иной путь, трудный и тернистый, исполненный лишений и невзгод. И куда бы судьба ни забросила ее, в каком бы забытом уголке ни пришлось ей жить, — она повсюду сохранит на всю жизнь заветы своей молодости. Пройдут года, — она состарится телом, но не духом: если вы ее где-нибудь встретите, вы будете поражены и очарованы ясностью ее ума, свежестью ее чувства, ее живою отзывчивостью на все вопросы и злобы времени.

В противоположность фигуре Штольца, в Ольге нет ничего искусственного, априорного. Это — живое лицо, прямо взятое из жизни. В художественном отражении, в поэтическом обобщении — оно явилось психологическим типом, объединяющим лучшие стороны русской образованной женщины, сильной умом, волею и внутреннею свободою, — женщины, имеющей все данные, чтобы явить тот идеал общественного деятеля, о котором некогда мечтал Добролюбов…

ЧАСТЬ II