Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

из этих двух типов принадлежит Штольц? Ни к тому, ни к другому, Штольц скорее всего — представитель третьего, тогда нарождавшегося типа — либерала и практического деятеля, сохранившего еще отпечаток идеализма 40-х годов и унаследовавшего от них «эпикурейские» наклонности и вкусы.

Но в других отношениях он как психологический тип резко отличается от людей 40-х годов. Он — человек положительный, натура уравновешенная, чуждая излишеств рефлексии, бодрая, деятельная, жизнерадостная. По складу ума он — позитивист. «Мечте, загадочному, таинственному не было места в его душе. То, что не подвергалось анализу опыта, практической истины, было в глазах его оптический обман… У него не было и того дилетантизма, который любит порыскать в области чудесного или подонкихотствовать в поле догадок и открытий за тысячу лет вперед…» (ч. II, гл. II). Это написано Гончаровым, очевидно, с оглядкою на идеалистов и дилетантов метафизики 40-х годов и с целью оттенить в лице Штольца новый психологический тип, выступавший на смену прежнему. Новый тип оказывается более здоровым, цельным, жизнеспособным. В нем отмечено незаурядное развитие задерживающей и регулирующей воли — в противоположность ее слабости у многих представителей старшего поколения. Мотивировано это — у Штольца — наследственностью (со стороны отца) и спартанским воспитанием. Как бы то ни было, оказывается весь душевный мир Штольца постоянно находится под контролем его воли: «Кажется, и печалями, и радостями он управлял, как движением рук, как шагами ног…» (ч. II, гл. II). Он стремится к тому, чтобы не было «ничего лишнего» в его душе («в нравственных отправлениях его жизни») — «он искал равновесия практических сторон с тонкими потребностями духа» (там же). Его задачею было — поменьше мудрить и выработать себе «простой, то есть прямой, настоящий взгляд на жизнь»; зная всю трудность этой задачи («мудрено и трудно жить просто!» — говорит он), он «боялся воображения и всякой мечты» и зорко следил за собою, за каждым шагом своим. Между прочим, «следил он и за сердцем»: вопрос любви к женщине занимает свое место в его душевной экономии: «он и среди увлечения чувствовал землю под ногой и довольно силы в себе, чтобы, в случае крайности, рвануться и быть свободным» (там же). Он не верил «в поэзию страстей, не восхищался их бурными проявлениями и разрушительными следами, а все хотел видеть идеал бытия и стремлений человека в строгом понимании и отправлении жизни» (там же).

Таков Штольц… Гончаров, как видно, очень ценил такие качества ума и характера и думал фигурою Штольца ответить на вопрос, поставленный Гоголем: какие люди нужны России? Ему казалось, что великое слово «вперед!», о котором мечтал Гоголь, будет сказано сперва Штольцами, русскими по национальности, полуиностранцами по крови, и уже вслед за ним явятся соответственные деятели чисто русского происхождения. Прочтем следующее место из этой же главы: «Чтобы сложиться такому характеру, может быть, нужны были и такие смешанные элементы, из каких сложился Штольц. Деятели издавна отливались у нас в пять-шесть стереотипных форм, лениво, в_п_о_л_г_л_а_з_а, г_л_я_д_я в_к_р_у_г, п_р_и_к_л_а_д_ы_в_а_л_и р_у_к_у к о_б_щ_е_с_т_в_е_н_н_о_й м_а_ш_и_н_е и с д_р_е_м_о_т_о_й д_в_и_г_а_л_и е_е п_о о_б_ы_ч_н_о_й к_о_л_е_е, с_т_а_в_я н_о_г_у в о_с_т_а_в_л_е_н_н_ы_й п_р_е_д_ш_е_с_т_в_е_н_н_и_к_о_м с_л_е_д. Н_о в_о_т г_л_а_з_а о_ч_н_у_л_и_с_ь о_т д_р_е_м_о_т_ы, п_о_с_л_ы_ш_а_л_и_с_ь б_о_й_к_и_е, ш_и_р_о_к_и_е ш_а_г_и, ж_и_в_ы_е г_о_л_о_с_а… С_т_о_л_ь_к_о Ш_т_о_л_ь_ц_е_в д_о_л_ж_н_о я_в_и_т_ь_с_я п_о_д р_у_с_с_к_и_м_и и_м_е_н_а_м_и!»

Упования, возлагавшиеся Гончаровым на деятелей этого типа, как известно, не оправдались. России, конечно, нужны были, как и теперь нужны, деятели с таким запасом энергии, какой мы видим у Штольца, но одной энергии мало, — нужно еще, чтобы она была направлена на выработку общественного самосознания, на общественное дело, на продолжение новых путей внутреннего развития России. У Штольца она направлена больше на личные цели, на грюндерство и на урегулирование его собственной душевной жизни. Он, пожалуй, окажется отличным работником и умелым проводником новых начал в жизни, но ведь он — не человек творческой мысли в вопросах общественного развития. Это видно уже из того, что он не имеет ясной программы, что его идеология исчерпывается «юношескими мечтами», вынесенными из 40-х годов, между тем как уже заканчивались 50-е годы, приближалась эпоха великих реформ и подымался основной труднейший вопрос русской жизни — о народе, об устроении его экономического быта, — вопрос, для правильной постановки которого либерализм и просвещенный рационализм Штольца недостаточны, а его грюндерство могло служить даже препятствием. Требовалась широкая демократическая программа, согласованная с возможно широким идеалом политического развития России, и для этого нужны были деятели и мыслители совсем иного направления и иного строя души. Таковые и не замедлили явиться. Один из самых ярких представителей этого нового общественно-политического типа, великий критик-публицист Н. А. Добролюбов, отнесся к Штольцу отрицательно. Он писал: «…что он (Штольц) делает и как он ухитряется делать что-нибудь порядочное там, где другие ничего не могут сделать, — это для нас остается тайной. Он мигом устроил Обломовку для Ильи Ильича — как? этого мы не знаем. Поехал к начальнику Ивана Матвеевича, которому Обломов дал вексель, поговорил с ним дружески, — Ивана Матвеича призвали в присутствие и не только что вексель велели возвратить, но даже из службы выходить приказали. И поделом ему, разумеется; н_о, с_у_д_я п_о э_т_о_м_у с_л_у_ч_а_ю, Ш_т_о_л_ь_ц н_е д_о_р_о_с е_щ_е д_о и_д_е_а_л_а о_б_щ_е_с_т_в_е_н_н_о_г_о р_у_с_с_к_о_г_о д_е_я_т_е_л_я» (Соч. Н. А. Добролюбова, т. II, с. 500–504)4.

Средство, к которому Штольц прибегал в данном случае, было глубоко антипатично Добролюбову. Он решительно выступал против таких приемов в борьбе с темными силами. В этом отношении он, как и Чернышевский, далеко опередил свое время и явил образец «общественного русского деятеля» в лучшем смысле этого слова. Оттого и стал он призванным и признанным учителем и воспитателем поколений. Напротив, Штольц не брезгавший вышеуказанными приемами борьбы, был, в этом отношении, шаблонным человеком своего времени. Но сам Добролюбов смягчает суровость своего приговора непосредственно следующими за приведенным местом словами: «Да и нельзя еще (достичь идеала общественного русского деятеля): рано». Окончательное заключение Добролюбова о Штольце сводится к тому, что «он не тот человек, который сумеет на языке, понятном для русской души, сказать нам это всемогущее слово: вперед!»[110] (Соч., II, 505)5.

Штольц не вождь, не герой. Он не пролагает новых путей. Он только идет за временем и является представителем эпохи, когда отживала старая обломовщина и на смену крепостного строя возникал новый порядок вещей. Гончаров, конечно, идеализирует Штольца. Устраняя эту идеализацию, мы все-таки скажем, что в предрассветную эпоху конца 50-х годов, когда, по выражению Добролюбова, нужно было «расчищать лес», чтобы выйти на большую дорогу и убежать от обломовщины, Штольцы свою лепту вносили в это дело, хотя