Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Переход Салтыкова от прежней — народнической — точки зрения к новой, которую можно назвать «рационально-демократической», отразился в «Сатирах в прозе», печатавшихся в «Современнике» с начала 60-х годов. Здесь прежде всего мы отметим, так сказать, пересмотр вопроса об инстинктивном тяготении ко всему родному, о невольном пристрастии к своей национальной стихии, которое, как мы знаем, было у Салтыкова довольно сильно выражено. Теперь сатирик, признавая это тяготение и пристрастие, как факт, имеющий свое психологическое оправдание, уже не умиляется перед ним, не поэтизирует его, а вышучивает. Прочтем следующее место: «Глупов, милый Глупов! Отчего надрывается сердце, отчего болит душа, при одном упоминовении твоего имени? Или есть невидимое, но крепкое некоторое звено, приковывающее мою судьбу к твоей, или ты подбросил в питье мое зелья, которое безвозвратно приворожило меня к тебе? Кажется, и не пригож ты, и не слишком умен; нет в тебе ни природы могучей, ни воздуха вольного; нищета, да убожество, да дикость, да насилие… плюнул бы и пошел прочь! Ан нет…» Выходит такая «странная штука»: «…подойдешь к тебе поближе, вкусишь от винограда твоего — тошнит: чувствуешь, как въяве дураком делаешься; уйдешь от тебя — плачешь…» Сатирик объясняет эту странность тем, что «мы все, сколько нас ни есть, мы все плоть от плоти… кость от костей» Глу-пова. И продолжает: «Это нужды нет, что иногда словно тошнит: тошнота-то, милый человек, ведь своя, родная, прирожденная, так сказать, тошнота! Ну, потошнит-потошнит, да и пройдет? Это нужды нет, что временем, словно обухом по голове, тебя треснет: обух-то ведь свой, глуповский обух, тот самый обух, который действует по пословице: кого люблю, того и бью, — бери же его благоговейно в руки и поцелуй!..» (Полн. собр. соч. M. E. Салтыкова, т. II, 1900, с. 413).

Сатирические стрелы Щедрина, раньше направлявшиеся почти исключительно на верхние слои, на чиновников, помещиков и т. д., теперь метят вообще в «глуповцев», как таковых, без различия званий и состояний, и не щадят, где нужно, и мужика. В отношении последнего знаменательна одна страница «Сатир в прозе», которую приводит и поясняет Михайловский (Соч., т. V, с. 186–187)[118] 12. Это — «глуповский анекдот», в котором рассказывается, как автор, подъезжая однажды к Глупову, был свидетелем мудрой распорядительности начальства, запрещавшего баркам и лодкам переезжать реку Большую Глуповицу, пока нагружается паром. Одна лодочка не вытерпела и поплыла. Начальство тотчас отрядило «дантиста» «для преследования и наказания ослушника». Дантист расправился на славу, и «воздух огласился воплями раздирающими…». Но что всего ужаснее, — «толпа была весела, толпа развратно и подло хохотала. «Хорошень его, хорошень его!» — неистово гудела тысячеустая. «Накладывай ему, накладывай! Вот так, вот так!» — вторила она мерному хлопанью кулаков… Запротестовал только один какой-то старик, прошептавший: «разбойники!», да и тот сейчас же испугался и поспешил уйти с парома. Описав сцену, Щедрин предлагает разобрать ее «логически». Из этого разбора приведу только то, что относится к поведению толпы. Сатирик спрашивает: «Отчего ее не прорвало при виде этой гнусной расправы с одним из своей среды?» И отвечает: потому что она, эта толпа, не доросла еще до понятия о безобразии всяческого насилия, — о том, «что нельзя же наказывать не только смертным, но и никаким боем, и не только такое преступление, как, например, нарушение бессмысленного приказания паромного унтер-офицера, но и всякое другое преступление, хотя бы отданное приказание было не бессмысленно и отдал его не унтер-офицер, а сам Удар-Ерыгин…». Такое сознание уже есть у нас в среде людей европейски образованных и мыслящих, но его нет в народе, оно «недоступно грубой толпе, которая из-за куска насущного хлеба потела и выбивалась из сил, вскидывая вилами навоз на телеги и потом разбрасывая его по полям…». В последних строках эта дикость толпы как бы оправдывается, то есть объясняется, — между тем как развитое гуманное сознание людей образованных не вменяется им в особую заслугу (они имели возможность дорасти до него, ибо «занимались самоусовершенствованием в тиши кабинета, в сообществе книжек» и т. д.). К этому Щедрин добавляет еще указание на то, что толпа имеет «непреклонную веру в роковую неизбежность силы». И в этом она не виновата, потому что «живет не под влиянием умозрений, а под влиянием действий эмпириков и шарлатанов, которые научили ее горькому житейскому опыту» (Полн. собр. соч. M. E. Салтыкова, т. II, с. 408–409). При всем том, идеализация народа, к которой еще недавно так склонен был Салтыков, по необходимости отпадает теперь. Пусть народ не виноват в своей рабьей темноте, в своей дикости и приниженности, но эта тьма, дикость и раболепие — остаются фактом. Его можно объяснить, но обелить его и примириться с ним нельзя. На место еще недавнего «умиления» выступает негодование и — еще больше — презрение, умеряемое, однако, жалостью. Жалость и симпатия к народной массе, томящейся в непосильном труде, в темноте, в невежестве, и вместе с тем — презрение к тому же народу, как исторической «силе», вынесшей на своих плечах безобразный порядок вещей, его же угнетающий, — вот та руководящая точка зрения писателя-гражданина, которая ляжет отныне в основу грозной и гневной сатиры Щедрина. Это руководящее воззрение он сам выразил весьма определенно в известном письме, опубликованном Пыпиным («М. Е. Салтыков», с. 11–13), которое он написал (в 1871 г.) в ответ на упреки одного критика, усмотревшего в «Истории одного города» сатиру на историческое прошлое и презрение к русскому народу. Нам придется позже остановиться на этом любопытном документе дольше, здесь приведем только то, что отвечает Салтыков на упрек в презрении к народу: «…что касается моего отношения к народу, то мне кажется, что в слове «народ» надо отличать два понятия: народ исторический и народ, представляющий собою известную идею… Первому, выносящему на свои плечах Бородавкиных, Бурчеевых и т. п., я действительно сочувствовать не могу. Второму я всегда сочувствовал, и все мои сочинения полны этим сочувствием» (Пыпин, с. 13)13. «История одного города», которою мы займемся в дальнейшем, бесспорно занимает одно из первых мест в сатирическом наследии Щедрина. Здесь его негодующая мысль и возмущенное чувство обращаются не на отдельные стороны или явления современной русской жизни, а на целое, на исторически сложившееся государственное целое России. Это в тесном смысле сатира политическая. Она создалась в конце 60-х годов (Отечественные записки, 1869), но была задумана или, так сказать, подготовлялась раньше. Этою подготовкою и явился тот пересмотр вопроса о национальном тяготении, о стихийной любви к Глупову,