Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

Смягчение форм произвола не значит его устранение. Но мы, русские, привыкли довольствоваться смягчением форм и до последнего времени очень туго поддавались мысли о необходимости устранения самого принципа произвола. Мы охотно оставляли принцип в неприкосновенности, забывая или не додумываясь, что, например, аракчеевщина, которая всех возмущала даже задним числом, была только крайним выражением все того же принципа. Сатирик думал, что для развенчания принципа нужно именно взять его наиболее яркие и крайние выражения.

Отвечая далее на упрек (с легкой руки Писарева повторявшийся много раз) в «смехе ради смеха», Салтыков говорит: «Я, благодаря моему создателю, могу каждое мое сочинение объяснить, против чего они направлены, и доказать, что они именно направлены против тех проявлений п_р_о_и_з_в_о_л_а и д_и_к_о_с_т_и, которые каждому честному человеку претят. Так, например, градоначальник с фаршированной головой означает не только человека с фаршированной головой, н_о и_м_е_н_н_о г_р_а_д_о_н_а_ч_а_л_ь_н_и_к_а, р_а_с_п_о_р_я_ж_а_ю_щ_е_г_о_с_я с_у_д_ь_б_а_м_и м_н_о_г_и_х т_ы_с_я_ч л_ю_д_е_й. Э_т_о д_а_ж_е н_е с_м_е_х, а т_р_а_г_и_ч_е_с_к_о_е п_о_л_о_ж_е_н_и_е…» (Пыпин, с. 12–13). К сожалению, трагизм этого «положения» долго не сознавали многие, слишком многие…

«Изображая жизнь, находящуюся под игом безумия, — читаем дальше, — я рассчитывал на возбуждение в читателе горького чувства, а отнюдь не весело-нравия…»

В заключение сатирик возражает на упрек в глумлении над народом. Здесь он говорит, что надо различать «народ исторический» и «народ, представляющий собою известную идею», и что «первому, выносящему на своих плечах» тот произвол и ту дикость, которые бичует сатирик, он, «действительно, сочувствовать не может». Но в предыдущей главе мы видели, как сочувствовал Салтыков русскому народу в его данном состоянии, исторически сложившемся под сенью все того же произвола. Мы знаем также, что это чувство к народу не чуждо было некоторых «народнических» и даже националистических примесей, которые, правда, потом отпали; но, как известно, сочувствие народу осталось у Салтыкова до конца жизни. Так вот может показаться, как будто вышеприведенные признания находятся в некотором противоречии с этой любовью Салтыкова к народу. Но нетрудно видеть, что в существе дела никакого противоречия тут нет: можно любить народ и национальность и в то же время не мириться с теми сторонами народной и национальной психологии, которые являются опорою и, так сказать, историческим оправданием «произвола» и «дикости». Лучшим русским людям хорошо знакомо это раздвоение демократического и национального чувства. Известные слова Потугина (в «Дыме»), которыми он характеризует свое чувство к России («я ее страстно люблю и страстно ее ненавижу… я и люблю, и ненавижу свою Россию, свою странную, милую, скверную, дорогую родину…»), всецело могут быть взяты и для характеристики того двойственного чувства к народу, о котором мы говорим. Но только оно еще сложнее: оно осложняется жалостью, состраданием, снисхождением к многострадальной народной массе, выносящей произвол и дикость, так сказать, поневоле, в силу особливо тяжелых условий исторического прошлого, в силу темноты и скудости ее жизни в настоящем. Это осложнение отмечено Пыпиным в следующих словах, которыми он поясняет признания Салтыкова: «Нужны ли дальнейшие объяснения после «Пошехонской старины»? Если Салтыкову были антипатичны, столь же в народной массе, сколько и в самом обществе, их вопиющие и не подлежащие никакому сомнению недостатки — умственная лень, тупая вражда к просвещению, непонимание общественных интересов, огрубение, доходящее до дикости, то каким глубоким чувством соболезнования проникнуто это последнее произведение Салтыкова, которое останется, вероятно, навсегда самой верной, глубокой и потрясающей картиной эпохи крепостного права!» (с. 14).

2

Некоторым извинением тем читателям и критикам, которые усмотрели в «Истории одного города» «историческую» сатиру и «смех ради смеха», может, однако, послужить то обстоятельство, что действительно, это произведение слишком щедро уснащено чертами XVIII века и начала XIX, а также изобилует смехотворными эпизодами и замысловатыми подробностями, могущими заслонять истинный смысл, главную идею сатиры. Перечитывая, например, главу IV («Сказание о шести градоначальницах»), мы невольно поддаемся мысли, что сатирик увлекся избранною формою и, незаметно для самого себя, написал пародию на известные события из истории XVIII века. Кроме того, обилие смехотворных эпизодов и деталей придавало произведению более невинное обличение — сатиры бытовой, «сатиры нравов». Минуя эти заслоняющие подробности и останавливаясь на существенном, вдумчивый читатель легко уяснит себе и смысл сатиры, и ее широкий размах, и ее глубокий захват…

Восстановим в памяти важнейшие эпизоды.

В главе V («Органчик») рассказывается о градоначальнике с «органчиком» в голове. Когда машинка действовала, градоначальник свирепо вращал глазами, кричал «раззорю» и «не потерплю» и поступал соответственно. Он был назначен «впопыхах» и произвел на глуповцев удручающее впечатление. Это впечатление, однако, готово было изгладиться на одном из приемов «именитейших представителей глуповской интеллигенции», принесших положенные дары; градоначальник, приняв дары, благосклонно улыбался и уже хотел сказать несколько слов, вероятно столь же благосклонных. Но тут произошло нечто совсем неожиданное и страшное: «…внутри у него зашипело и зажужжало, и чем более длилось это таинственное шипение, тем сильнее и сильнее вертелись и сверкали его глаза». «А… а… плю!» — наконец вырвалось у него из уст, и он убежал. Глуповцы остолбенели. «Но в том-то и заключалась доброкачественность наших предков, — говорит сатирик, — что, как ни потрясло их описанное выше зрелище, они не увлеклись ни модными идеями, ни соблазнами, представляемыми анархией, но остались верными начальстволюбию и только слегка позволили себе пособолезновать и попенять на своего более чем странного градоначальника» (Полн. собр. соч. M. E. Салтыкова, т. VII. 1900, с. 34–35). Дело разъяснилось, когда обыватели узнали, что в голове градоначальника находился «органчик» и что в данное время машинка испортилась. Это открытие произвело сенсацию, и глуповцы, собравшись в клубе, вызвали в качестве эксперта смотрителя народного училища, которому предложили такой вопрос: «Бывали ли в истории примеры, чтобы люди распоряжались, вели войны и заключали трактаты, имея на плечах порожний сосуд?» — «Смотритель додумал с минуту и отвечал, что в истории многое покрыто мраком, но что был, однако же, некто Карл Простодушный, который имел на плечах хотя и не порожний, но все равно как бы порожний сосуд, а войны вел и трактаты заключал» (там же, с. 38).

Глава X («Войны за просвещение») рисует картину борьбы глуловцев с реформаторскими стремлениями градоначальника Бородавкина, хотевшего во что бы то ни стало ввести в употребление горчицу и лавровый лист. Глуповцы оказывают упорное, но совершенно пассивное сопротивление. «Энергии действия они с большой находчивостью противупоставляли энергию бездействия» (с. 108).

Описывая разные перипетии этой борьбы, Щедрин рисует обе «энергии» — действия и