Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Представитель «нового» направления в языкознании С. Д. Кацнельсон: «История языка показывает нам, что характер и глубина понимания предметов действительности меняется по мере развития общества и общественного производства. Имена существительные — это родовые обозначения предметов в отвлечении от их случайных и внешних качеств. Такие предметные имена — продукт сравнительно более поздней эпохи. Им предшествовали формально недифференцированные имена, которые могли выступать как в роли предметных обозначений, так и в роли качественных обозначений и которые в противоположность позднейшим именам существительным и прилагательным выражали предметы в неразрывной связи с их внешними качествами и отдельные качества предметов в непосредственной связи с самими предметами» [Кацнельсон, 1949, с. 264].

Примыкавший к раннему структурализму Ф. Слотти: «<…> Первоначально было только две основных категории, в которых человек упорядочивал данность окружающего мира: предметы (в широком смысле слова) и признаки; им должны были соответствовать и два основных типа слов: это обозначения предметов и обозначения признаков. Если в языке представлены оба эти типа, то для говорящего представляется возможность строить предложения, и тогда может появиться уже законченная форма предложения: предложение представления. Ибо последнее подразумевает определенное положение дел; а оно состоит в принадлежности признака предмету. В языковой форме это проявляется в том, что обозначение предмета становится субъектом, а обозначение признака — предикатом предложения, например, “гора высокая”, “человек бежит”. Дальнейшее разделение обозначений признаков (и, соответственно, обозначений предметов) на известные подгруппы, такие как глагол (например, “любить”) и имена (прилагательное, существительное, например “любимый”, “любовь”) в те ранние для языка времена еще не появилось. Поэтому вместе с Ф. Мюллером, с которым я согласен также в предположении двух основных категорий <…>, я не считаю возможным употреблять для этих основных типов слов обозначения имени и глагола: это разделение появилось лишь в те значительно более поздние времена, когда возникла флексия.

Тогда возникает вопрос: были ли эти два древнейших типа слов — обозначения предметов и обозначения признаков — внешне узнаваемыми, то есть разделялись ли оба эти типа формально? Не подлежит никакому сомнению, что различение этих типов слов посредством звуковых средств (формант и суффиксов) не было необходимым; поскольку говорят ведь не словами, а предложениями, то было достаточно различения по месту [в предложении] или тону (которые в такой же мере являются различениями формы), или по тому и другому вместе. То, что такое представление не является просто фикцией, показывают факты из индогерманских языков…

Буквально общеизвестно и общепризнано, что индогерманское предложение начинается с тонально выделенного слова, которое чаще всего является субъектом <…>: в немецком — в 65 %, в английском — в 75 %, во французском — в 85 % в начальной позиции субъект!

<…> Так называемые корневые имена [Wurzelnomina]. Уже Дельбрюк… указывал на тот факт (а Хирт присоединился к нему…), что в староиндийском языке, можно сказать, каждый такой корень мог выступить в качестве имени и как nomen actionis, и как nomen agentis, и, наконец, в конце словосочетания и как прилагательное. …Одна и та же форма слова могла быть обозначением предмета… и обозначением признака…; из нее во флективный период развились <…> глагол, существительное, прилагательное» [Slotty, 1929, p. 97–98].

Таким образом, все имеющиеся эмпирические данные подтверждают правильность введения взаимосвязи X — (A) в качестве «клеточки» атрибутивного знания, в качестве функционально и генетически исходной конструкции, из которой в дальнейшем надо вывести все остальные виды знания.

§ 11

Принимая взаимосвязь X — (A) в качестве клеточки атрибутивного знания, мы отвлекаемся от всех — как функциональных, так и генетических связей и зависимостей, которые существуют внутри действительной системы атрибутивного знания. Внутри нее единичные знаки находятся в многообразных связях друг с другом и, следовательно, играют различную роль в системе целого, имеют различные «связи значения». Но эти связи и возникающие благодаря им или обуславливающие их различия между атрибутивными формами современного языкового мышления, очевидно, являются продуктом и результатом определенного исторического развития и как таковые должны быть еще выведены из каких-то более простых атрибутивных форм. Иначе говоря, сама системность атрибутивного языкового мышления должна быть еще объяснена в функциональном и генетическом плане, должна быть выведена. Переходя от системы атрибутивных форм языкового мышления к отдельному атрибутивно-номинативному знанию, мы отвлекаемся от всех связей внутри системы атрибутивного языка и, соответственно, атрибутивного языкового мышления, производим необходимое функционально-генетическое упрощение и вводим функционально-генетический прототип как всей системы в целом, так и всех отдельных, входящих в нее сравнительно более сложных форм. Таким образом, в этой связи переход от системы сложных знаний и выражающей ее системы атрибутивных знаков к отдельному знанию, выраженному одним знаком, выступает как регулярный прием функционально-генетического сведения, или — его можно рассматривать и так — как прием чисто функционального упрощения.

Образуя абстракцию отдельного номинативного знания, мы отвлекаемся от многих важных связей и свойств развитого атрибутивного языкового мышления, мы теряем для рассмотрения все внутренние связи и свойства системы атрибутивного знания, но мы делаем это сознательно, ибо это единственный путь исследования, позволяющий нам рассмотреть общее свойство всех составляющих ее «единичек», а в силу этого также и некоторые свойства системы атрибутивного знания как целого. Произведя это рассмотрение, мы затем должны вернуться к оставленным свойствам и связям системы атрибутивного знания и исследовать их на базе уже полученного знания об отдельной «единичке», об отдельном номинативном знании. При этом процесс рассмотрения все более сложных видов атрибутивного знания на базе номинативного знания и исходя из него выступит как функционально-генетическое выведение этих более сложных видов знания из номинативного. При этом, если клеточка атрибутивного знания выведена правильно, то любой вид атрибутивного знания должен быть не чем иным, как усложненной и дифференцировавшейся внутри себя взаимосвязью X — (A). Это и будет означать, что взаимосвязь номинативного знания является общей и специфической связью атрибутивного знания, что она «остается» во всех связях системы и как бы охватывает все эти связи.

Доказать, что номинативное знание X — (A) действительно является такой взаимосвязью, можно будет только в ходе дальнейшего выведения, хотя фактически дело уже предрешено самим сведением, самим выбором взаимосвязи X — (A) в качестве «клеточки», то есть взаимосвязь номинативного знания с самого начала выбиралась с таким расчетом, чтобы удовлетворить этому требованию.

Специально надо оговорить и то обстоятельство, что характер взаимосвязи, которую мы берем в качестве функционально и генетически исходной, той, из которой мы выводим другие, определяется тем набором элементов, связей и их свойств, которые мы берем в развитом синхронно-анализируемом целом. Это условие создает, конечно, определенную субъективность и определенный произвол в исследовании и изображении объекта, но лишь в той мере, в которой это позволяют задачи исследования,