От перестройки до Путина. Третья русская смута - Александр Георгиевич Мосякин

Клинтон, привыкший к такой манере Ельцина, молча слушал его. Но как только представился случай, он попытался перевести разговор на другую тему: куда идет Россия Путина? Но Ельцин не собирался уступать инициативу, ибо еще не всё сказал. «Я сидел на диване напротив собеседников, поглощенный их разговором, – пишет Тэлбот. – Рядом со мной сидела Татьяна (Дьяченко. – А. М.), которую я за все свои бессчетные поездки в Москву видел мельком лишь однажды. Когда Ельцин завел самодовольную речь о том, как он привел Путина из безвестности к президентству, несмотря на отчаянное сопротивление, Татьяна взглянула на меня и важно кивнула. Она наклонилась ко мне и прошептала: „Это было действительно очень трудно – продвинуть Путина на пост. Это была одна из самых трудных задач, которую мы когда-либо решали“».

Достойно пера Шекспира

Выйдя из-за стола и окончив политический диспут, друзья вновь разместились в гостиной, и тут, на прощание, Клинтон выдал Ельцину монолог, достойный пера Шекспира. «Борис, – сказал Билл, – демократия была у тебя в сердце. Вера народа была у тебя в костях. Пламя настоящего демократа, настоящего реформатора пылала в груди твоей, во всем существе твоем. Ты на самом деле изменил страну, Борис. Не всякий лидер мог бы сказать это о стране, которую дано было ему вести. Ты изменил Россию. Россия была счастлива иметь тебя (по-русски звучит двусмысленно. – А. М.). Это была удача всего мира. Это была моя личная удача – быть с тобой. Мы много сделали сообща – ты и я. Бывали трудные времена. Но мы шли, мы противостояли разладу и хаосу, мы сделали кое-что хорошее. Это останется. Многое тебе доставалось труднее, чем мне. И я это знаю». «Во время этого монолога, – пишет Тэлбот, – Ельцин хватал гостя за руку, крепко сжимал ее, склонялся к нему всем корпусом и благодарил его: „Спасибо, Билл. Я понимаю“».

Если бы это написал не Тэлбот – свидетель того разговора, фиксировавший в блокнот каждую фразу, трудно поверить, что такие дифирамбы один взрослый мужчина (президент!) может петь другому взрослому мужчине – бывшему президенту, а тот бы их слушал, развесив уши. А если учесть, что Клинтон сказал всё это после довольно жесткого начала их разговора, которое спровоцировал звонок Путина, то это удивляет вдвойне. Но это, полагаю, проливает свет истины на отношения этих людей и суть клинтоновской натуры.

Великий актер

Ельцин искренне считал Клинтона своим другом. Клинтон же видел в Ельцине «кандидата для трудной любви» – политического любовника поневоле. И хотя со временем Клинтон, очевидно, проникся симпатией к Ельцину, их отношения никогда не отличались той взаимной степенью искренности, как отношения Ельцина и Гельмута Коля. Для Клинтона это была работа – театральная роль на мировой политической сцене, которую ему волей-неволей пришлось исполнять. И он ее мастерски исполнял.

Каждая встреча Клинтона с Ельциным была драматургически выверенным спектаклем, фабулу которого очень точно отразил шарж в газете New York Times, где художник изобразил большого русского медведя, у которого на спине, поглаживая его, покоится рука президента Клинтона. У медведя отнюдь не добродушный вид – он напряжен, шерсть вздыблена, глаз скошен в ожидании то ли подвоха, то ли чего еще. А поглаживающий его Клинтон как бы говорит: «Ты, Мишка, хороший. Не надо кусаться».

Театральную натуру 42-го президента США уловил Строуб Тэлбот, который считал себя экспертом по русским делам, а в конце президентства Клинтона вдруг понял, что это не он, а его давний друг и есть настоящий эксперт по Ельцину и России. Отсюда название его книги «Специалист по России» (в подстрочном переводе «The Russia hand»), которое Тэлбот относит к Клинтону.

Ричард Никсон, который не раз выступал в роли провидца, в самом начале клинтоновского правления сказал: «О Клинтоне будут судить не по тому, что он сделал или чего он не сделал в Америке, а по тому, как он решал задачу с Россией». И Билл Клинтон ее в интересах Америки успешно решал – от первого звонка пьяному Ельцину в Кремль и до их последней встречи в Барвихе. Ведь главным в ней были не дружеские объятия и не пропетый Ельцину дифирамб, а разговор о Владимире Путине, в котором Клинтон постарался перетянуть Ельцина на свою сторону в своем заочном поединке с новым президентом России. Это было чем-то вроде политического наказа друга Билла другу Борису.

Ты присмотри за ним

Трехдневные бесплодные переговоры с Путиным в Кремле, видимо, задели Клинтона за живое. Под их впечатлением он отправился в гости на дачу к Ельцину, где в ходе диспутов и бесед постоянно возвращался к теме Путина и путинской России. Плотный разговор пошел во время чаепития со слоеным тортом. Ельцина тоже волновала эта тема и, говоря о ней, он перескакивал с одной мысли на другую. Но рефрен был один: Путин – молодой и сильный. Ельцин постоянно возвращался к этим двум характеристикам – молодость и сила – как будто они были тем, в чем больше всего нуждается Россия и что он, продвигая Путина, надеялся сохранить как свое наследие. А когда Ельцин, наконец, выдохся, Клинтон перехватил инициативу и сказал: «Я не уверен, как этот ваш новый парень понимает силу – как его собственную или как силу страны? Путин, кажется, способен повести Россию в правильном направлении, но имеет ли он инстинкт и убеждения, чтобы употребить свои способности во благо? Исповедует ли он демократические ценности?»

«Пылал или не пылал в груди у Путина огонь демократии, подобный тому, какой пылал в груди у Ельцина, гость не мог сказать, – с иронией замечает Тэлбот. – По его собственным словам: „Может быть да, а может быть нет“». И тем не менее, словно убеждая самого себя, Клинтон перешел в контрнаступление. «Почему, – напирал он, – Путин с такой готовностью идет на соглашение с коммунистами, тогда как ты, Борис, сделал так много для того, чтобы низвести этих людей? Почему Путин душит свободную прессу, которая, как ты, Борис, знаешь – источник жизни открытого современного общества?» И так далее и тому подобное. Ельцин внимательно слушал гостя, важно кивал, но не отвечал.

А когда Клинтон почувствовал, что дожал друга, то произнес главную фразу, ради которой ехал в Барвиху: «Надо следить за ним и использовать свое влияние с тем, чтобы быть уверенным в том, что он стоит на верном пути». «Путин, – сказал Клинтон Ельцину, – нуждается в тебе. Независимо от того, сознает он это или нет. Ты нужен ему,