Большой театр от Федора Шаляпина до Майи Плисецкой - Александр Анатольевич Васькин

повод для ордена или похвалы вождя. При Самосуде народные артисты СССР перестали заменять друг друга – замена расценивалась «первачами» как оскорбление. Такое было не слыхано даже в шаляпинские времена. Неудивительно, что Рейзен и Пирогов, как пишет Кондрашин, «вообще по три года в театре не показывались», но зарплату получали. Кирилл Петрович делает интересный вывод – редкая занятость первых солистов театра и привела к тому, что они довольно быстро сошли со сцены, уйдя на пенсию, не допев и до семидесяти лет.

Партком Большого театра, надо отдать ему должное, пытался взывать народных артистов СССР к совести и профессиональному долгу: «Именно сейчас, когда ЦК партии предъявляет к нам, работникам искусства, требование встать в первую шеренгу бойцов идеологического фронта, артисты, носящие звание Народных, лауреаты должны стоять в первом ряду этого фронта. Однако партийная организация нашего театра не сумела в этой работе по воспитанию советского партийного отношения к делу повысить в каждом работнике чувство ответственности… Рейзен и Пирогов не поют в “Сусанине”, Козловский не поет ни в одном крупном спектакле, только мелкие, маленькие роли, (и вообще) большое число замен исполнителей идет за счет наших народных и высокоуважаемых товарищей»[64].

Самый яркий пример непартийного отношения к делу демонстрировал «высокоуважаемый товарищ» Козловский, отказавшийся выступить перед орденоносцами-преподавателями Военной академии им. М. В. Фрунзе в их профессиональный праздник 23 февраля 1946 года: «Если бы он отказался заранее, в этом было бы полбеды. Но получилось так, что за 10 минут до начала спектакля пришлось вызывать Хромченко. Накануне Хромченко выступил на концерте, посвященном Красной Армии, вернулся в 4 часа утра, а в 12 ему пришлось петь Ленского в “Онегине”. Этот факт циничного отношения И. С. Козловского к нам, работникам театра и представителям Красной Армии, не был обсужден у нас в коллективе, а он многому бы научил». Но эти призывы ни к чему не привели, может быть, потому, что до 1917 года с зарвавшимися певцами как-то справлялись и без парткома. Другими методами.

Поведение разгоношившегося Козловского, блиставшего своим отсутствием, настолько характерно для заевшейся (в «Национале») группы народных артистов СССР, что на его примере можно было бы воспитывать провинившуюся творческую молодежь. Но, быть может, и у «первачей» были свои доводы и дело не в элементарной лени? Неожиданную поддержку в данном вопросе им оказала Галина Вишневская, мнение которой также заслуживает внимания: «В Большом театре разница в оплате между поющим маленькие партии певцом и самым первым солистом небольшая – приблизительно вполовину, так же, как и норма спектаклей. К примеру, артист, поющий партию Отелло, должен за 550 рублей в месяц петь шесть раз, а певица, поющая в той же опере служанку Эмилию, партия которой заключается в нескольких фразах, споет за 250 рублей десять спектаклей. Все понимают, что это несправедливо, но единственный способ увеличения зарплаты ведущие солисты видят для себя лишь в том, чтобы за те же деньги как можно реже выходить на сцену, вместо шести спектаклей поют два, максимум три раза в месяц. То же самое впоследствии делала и я».

Прима Большого театра не скрывала механизм вполне законного ничегонеделания – это было очень просто, достаточно лишь было пойти в поликлинику театра и взять бюллетень. «Никакой врач не откажет, не возьмет на себя ответственность, если знаменитая певица заявляет, что у нее не звучит голос и петь она не может», – признавалась незабвенная Галина Павловна уже в более позднюю эпоху, нравы которой остались прежними.

При Сталине частые болезни Ивана Козловского были вызваны тем, что запланированный визит вождя в театр внезапно отменялся. Сталина понять можно – то Мао Цзэдун в гости приехал, то Ким Ир Сен. А у Козловского-то какие важные государственные дела? Разве что в церковь сходить в Брюсовом переулке, свечку поставить и записочку подать о здравии родного Иосифа Виссарионовича. Неудивительно, что в Большом театре певцы второго эшелона – заслуженные артисты – должны были всегда быть наготове. Где бы они ни находились – дома ли, в гостях, – они должны были всегда оставлять в канцелярии свои телефоны и адреса, чтобы, сидя как на иголках, немедля примчаться в театр заменять «заболевшего» премьера, причем здоровыми и трезвыми.

Иван Петров рассказывает о постановке «Фауста» в 1949 году, когда Мелик-Пашаев попросил его отдать первые два премьерных спектакля Александру Пирогову, на что молодой певец ответил: «Какое может быть сомнение? Я могу выступить в любом по счету спектакле. Моя задача – спеть хорошо!» Все бы так. О необходимости срочной замены, как правило, сообщали телефонным звонком из репертуарной части, но иногда и сам заболевший исполнитель мог попросить сменщика. Максим Дормидонтович Михайлов переживал, когда по состоянию здоровья не мог выступить в спектакле, объявленном в афише, но бывало это нечасто. Певец знал свои, только ему помогающие рецепты настройки голоса, например соленый огурец, которым он закусывал перед исполнением важной партии. На редкость душевный человек, однажды он должен был петь Варяжского гостя в утреннем спектакле «Садко» для воинов Советской армии. Но случилось непредвиденное. Он жил на улице Горького, 18, шел как-то домой, по пути заглянул в Елисеевский магазин, а там консервы китайские продают. Он и купил пару банок на пробу. И так ему понравилось, что дома он сразу съел всю банку целиком, а утром встал – голос осип! И огурцы не помогли.

И тогда Михайлов обратился к Петрову: «Ваня, выручи, пожалуйста. Не звучит у меня что-то голос сегодня. Спой за меня Варяга!» А Петров простыл, плохо себя чувствовал и сидел дома: «Максим Дормидонтович, но я ведь простужен». Михайлов снова: «Умоляю, спой. Ведь что могут подумать и сказать солдаты – Михайлов не захотел для них петь». Петров, несмотря на недомогание, выполнил просьбу метра, благо что партия была небольшой. Быстро загримировавшись, он вышел на сцену и спел Варяжского гостя. А в гримерке его ждал Михайлов с бокалом шампанского в руках: «Дорогой Ваня, хороший ты человек, спасибо тебе! Выручил меня! За твое здоровье! – Такой это был по-настоящему русский человек – добрый, порядочный, человечный, исполненный собственного достоинства», – вспоминал позднее Иван Иванович[65]. Приведенная нами ситуация очень наглядно демонстрирует, насколько разными людьми были солисты Большого театра.

Михайлов понял, что не сможет достойно спеть Варяжского гостя, уже сидя в своей гримерке перед зеркалом. Обычно, гримируясь, он раздевался по пояс при открытых настежь окнах, причем в любое время года, в том числе и зимой. Он считал, что так закаляется голос (тогда, кстати, был ноябрь). Однажды враги забили окно гвоздями, но Максим Дормедонтович умудрился его открыть. Согласно бытовавшему порядку, как только артист загримировывался, переодевался и был