Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Зиной Карсавиной, описание которой уже будоражит целомудренное читательское воображение: «высокая, красивая, с полной грудью», отправляются в пещеры. Там, в полутьме, Сварожич неожиданно испытывает сексуальное возбуждение:

«Они пошли назад, и когда Карсавина повернулась к Юрию спиной и он увидел ее крутые сильные бедра, опять то же желание пришло к нему и стало трудно с ним бороться.

– Послушайте, Зинаида Павловна, – сказал Юрий, сам пугаясь своего голоса и вопроса, но притворяясь беззаботным, – вот интересный психологический вопрос: как вы не боялись со мною идти сюда?.. Вы же сами говорите, что если крикнуть, то никто не услышит… А ведь вы меня совсем не знаете…

Карсавина густо покраснела в темноте, но молчала.

Юрий дышал тяжело. Ему было жгуче приятно, точно он скользил над какой-то бездной, и в то же время жгуче стыдно.

– Я думала, конечно, что вы порядочный человек… – слабо и неровно пробормотала девушка.

– Напрасно вы так думали! – возразил Юрий, все тешась тем же жгучим ощущением. И вдруг ему показалось, что это очень оригинально, что он говорит с ней так, и что в этом есть что-то красивое.

– Я бы тогда… утопилась… – еще тише и еще больше краснея, проговорила Карсавина.

И от этих слов в душе Юрия появилось мягкое жалостливое чувство. Возбуждение сразу упало, и Юрию стало легко.

“Какая славная девушка!” – подумал он тепло и искренне, и сознание чистоты этой теплоты и искренности было так».

«Мягкость» и «жалостливость», которые можно трактовать как свидетельство угасания сексуального возбуждения, возвращают Сварожича к нерешенным социальным проблемам. Он по мере сил пытается вести революционную деятельность в родном городе. Своего рода пропагандой занимается и Владимир Санин, рассказывающий о торжестве жизни над холодным разумом:

«Человек не может быть выше жизни, – возразил Санин, – он сам – только частица жизни… Неудовлетворенным он может быть, но причины этой неудовлетворенности в нем самом. Он просто или не может, или не смеет брать от богатства жизни столько, сколько это действительно нужно ему. Одни люди сидят в тюрьме всю жизнь, другие сами боятся вылететь из клетки, как птица, долго в ней просидевшая… Человек – это гармоническое сочетание тела и духа, пока оно не нарушено. <…> Те из нас, которые слабы по существу, не замечают этого и влачат жизнь в цепях, но те, которые слабы только вследствие связавшего их ложного взгляда на жизнь и самих себя, те – мученики: смятая сила рвется вон, тело просит радости и мучает их самих. Всю жизнь они бродят среди раздвоений, хватаются за каждую соломинку в сфере новых нравственных идеалов и, в конце концов, боятся жить, тоскуют, боятся чувствовать…»

Первой невольной жертвой Санина становится его сестра Лидия, отдавшаяся пошляку и ничтожеству – офицеру Зарудину, которого Арцыбашев изобретательно называет «горячим веселым жеребцом». Бравый вояка исправно выполняет свою природную функцию, дефлорируя сестру Санина:

«Лида вдруг с ужасом поняла, как далеко зашла, отдавшись Зарудину. Она впервые почувствовала, что с того непоправимого и непонятного момента, в этом, очевидно, бесконечно ниже ее, глупом и пустом офицере появилась какая-то унизительная власть над нею. Она теперь не могла не прийти, если он потребует этого, уже не играла, по своему капризу, то отдаваясь ею поцелуям, то отстраняя и смеясь, а безвольно и покорно, как раба, отдавалась самым грубым его ласкам.

Как это случилось, она не могла понять: так же, как всегда, она владела им, и ласки его были подчинены ей, так же было приятно, жутко и забавно, и вдруг был один момент, когда огонь во всем теле ударил в голову каким-то беловатым туманом, в котором потонуло все, кроме жгучего, толкающего в бездну любопытного желания. Земля поплыла под ногами, тело стало бессильно и покорно, перед нею остались только темные, горящие, и страшные, и бесстыдные, и влекущие глаза, ее голые ноги бесстыдно и мучительно страстно вздрагивали от властного прикосновения обнажающих грубых рук, хотелось еще и еще этого любопытства, этого бесстыдства, боли и наслаждения.

Лида вся задрожала от этого воспоминания, повела плечами и закрыла лицо руками».

Конспиративная работа у Сварожича так и не наладилась. Он наполнен противоречивым чувством в отношении Зинаиды Карсавиной. Арцыбашев пытается показать мятущуюся природу Юрия:

«Юрию очень понравилась Карсавина. Он любил таких высоких, красиво крупных и полных женщин, с красивыми голосами и нежными, немного сентиментальными глазами. Все то, что он думал о ее симпатичности, чистоте и душевной глубине, передавалось ему через ее красоту и нежность, и почему-то Юрий не признавался себе в этом и старался уверить самого себя, что девушка нравится ему не плечами, грудью, глазами и голосом, а именно своею девственностью и чистотой».

Юрий осознает, что заниматься нормально революционной работой он не в состоянии, так как его воображение заполнено эротическими картинами с участием крупной и полной Зинаиды. Но и погрузиться в мир интимных переживаний ему не дано, так как тем самым он совершит предательство по отношению к товарищам и партии. Выход находится – Юрий стреляет в себя. Также вынужден застрелиться и «горячий веселый жеребец» Зарудин. Выяснилось, что «огонь» не просто так ударил в голову Лидии – она беременна. Офицер отказывается жениться, в общем-то, следуя логике Владимира Санина, по которой получение удовольствия – высший принцип всякой развитой личности. К сожалению, Санин поддается ретроградным родственным эмоциям и публично избивает Зарудина. Тот от тоски стреляется. Но на этом писатель не успокаивается. Один из героев романа – прогрессивный еврей Соловейчик, жаждущий знаний:

«На свету Соловейчик оказался молоденьким евреем, черноглазым, курчавым, с красивым худым лицом и порчеными зубками, ежеминутно осклабляющимися в угодливо-робкой улыбке».

Санин просвещает Соловейчика, рассказывая ему о высших ценностях жизни. Интересно, что в качестве иллюстрации Владимир ссылается на пример Ланде.

«– Я тогда был на первом курсе, и был у меня товарищ студент-математик Иван Ланде. Это был удивительный человек, непобедимой силы и христианин не по убеждению, а по природе. В своей жизни он отразил все критические моменты христианства: когда его били, он не защищался, прощал врагам, шел ко всякому человеку, как к брату, “могий вместить” – вместил отрицание женщины как самки… вы помните Семенова?

Соловейчик кивнул головой с наивной радостью. Это было для него непостижимо важно: в знакомой обстановке, среди знакомых людей вдруг нарисовался ему образ, о котором туманно было его представление, но который влек его, как бабочку во тьме ночи яркое пламя свечи. Он весь загорелся вниманием и ожиданием.

– Ну, так вот… Семенову тогда было страшно плохо, а жил он в Крыму на уроке. Там в одиночестве и