Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

Сила… помнится, был у меня опыт. И почему бы не повторить, если так-то. Особенно, когда сам Евгений увлекся. В прошлое не факт, что загляну, но почему бы не попробовать.

— Предатели должны быть наказаны! — он давит.

— Все?

— Да…

— Орлов с Демидовым кресло выпускать станут, — пожаловался я. — А идея-то моя! Они ж вон сделали и теперь вроде как продавать хотят. А я где? А я, выходит, что и не при делах!

— Тише!

Нервы у Евгения, похоже, совсем ни к черту. Вон, озирается.

— И Шувалов… я ему помог? Помог. А он все равно смотрит так, что… — я продолжаю бухтеть, разгрызая карамельку. Часть сунул в карман. Потом передам, пусть знающие люди посмотрят, что за травы в них намешали. — И Серега… я его спас, между прочим! А он теперь с Воротынцевым. Меня вот в проект не позвали…

— Именно, Савелий, теперь ты понимаешь… предатели должны быть наказаны! Все предатели…

И сила клубится, обвивает, ложится сверху петля за петлей.

— Смотри на меня… слушай меня… они действительно предатели, враги… только я друг. Ты должен верить мне и только мне…

И снова эта связь.

Но теперь я уже знаю, что делать. И аккуратно захватив нить, — Тьма высовывается, чтобы помочь — тяну за неё…

Глава 32

Глава 32

Одна из посетительниц выставки «Золотого руна», увидев картину «Рождение», захворала морской болезнью и преждевременно разрешилась от бремени. С несколькими посетителями случился припадок падучей. Дети ревут. Многих взрослых перевезли в карете «скорой помощи» в Преображенскую больницу, куда уж раньше были отправлены наиболее яркие золоторунные художники. Выставка имеет потрясающий успех.

Утро.

— Предатель и враг! — голос Евгения шелестит в ушах. — Ты пойми, ему нельзя верить. Он всегда относился к тебе снисходительно. Ты должен пресечь это! Ты и только ты…

Это бормотание назойливо, как комариный звон над ухом.

Но я слушаю.

Я очень внимательно слушаю.

Правда нить истончается, но мы с Тьмой не позволяем ей разорваться.

— Получилось? — этот голос мне не знаком.

— Да, отец. Он сделает все, как должно, — но уверенности в голос Евгения маловато. И Роземский это замечает.

— Ты устал, мальчик мой.

— Голова кружится.

— Сейчас. Возьми. Выпей. Пройдет.

Почему-то лица не видно. Голоса слышу, а в остальном — муть мутная, но тянуть нить боюсь, слишком уж она тонкая.

— Спасибо… это…

— Травы.

— С той стороны?

— И они в том числе.

— От деда?

— Да.

Дед? Так… речь вряд ли о Роземском, тогда… другой дед? Надо будет снова начертить треклятую схему, потому что голова пухнет. Но если так, то Метелька прав. Дар родовой… ну да, логично. Есть династии охотников, огневиков, целителей. Почему не быть династии менталистов?

— Он приедет?

— Нет, — сухо сказано и кратко. И чувствую, что не слишком-то Роземский-старший любит ту свою родню.

— Все ещё злится?

— Скорее опасается.

— Чего?

— Привлечь внимание.

Смешок.

— Он неисправим. Живет в прошлом…

— Не только он. Все они живут… и в прошлом, и прошлым. Памятью. Хотя, конечно, в чем-то они правы. Дар опасный… и матушка моя в свое время доставила им беспокойства.

Матушка — это та…

Ладно, потом разберусь.

— Но и дальше прятаться нельзя. Глупо. Не в нынешнем мире. Это двести лет тому болота были защитой, а теперь вон и автомобили, и поезда, дороги… и связь. Потому и выполз, что при всей замшелости своей понимает, что мир снова меняется.

— Понимает, — проворчал Евгений, — но не совсем. Я как вспомню, так вздрогну… Иметь такую силу, а жить, как… хуже крестьян, право слово…

— Так уж и хуже? — Роземский издал смешок. — Не помню, чтобы раньше ты жаловался.

— Я и не жалуюсь. Просто вот… ну реально! Вместо умывальника — дворовая девка на руки льёт, из кувшина. Вместо ванны — баня. Вместо электричества — масляные лампы, чтобы внимания не привлекать. А чьё внимание? На десятки вёрст вокруг болота, козодои да лоси… И главное, при этом шубы соболиные, ковры турецкие, посуда серебряная да золотая… В подвалах сундуки копятся. Зачем? Для чего? Какой в этом смысл? Сидеть где-то на границе, прикормив разбойничьи шайки, и считать себя повелителем окрестных болот? При этом не имея возможности нос из болота высунуть, потому что там, за границей их, он никто. Безродное тупое быдло, на которое вот эти вот, родовитые, будут смотреть с презрением. И то, что он любому мозги перекроит на свой лад, ничего-то не изменит… одному перекроит, а сотни и тысячи останутся… менять надо мир. Саму систему…

— Женя, ты это не мне говори. Ему.

Тишина.

А я снова слушаю. И думаю.

Интересная штука получается.

— А ты? Ты ведь говорил уже?

— Говорил, — ответил Роземский. — Но меня не услышали. Я в его глазах — пустое семя. Дар слабый, бестолковый… а вот ты, Женя, ты…

Дослушать не получилось.

Нить вдруг стала тонкой и разорвалась, и хлестанула по мозгам, вытащив в реальность, в которой я обнаружил себя на полу.

И Женьку рядом.

Тот сидел, обняв колени, уставившись на меня круглыми глазами. В глазах этих читался ужас. А из носа менталиста вытекала струйка крови, которую он не спешил смахнуть. Чтоб…

— Жень, — я моргнул и встряхнулся. — А Жень… а чего это было-то? А… Жень!

Я встал на четвереньки и пополз к нему, ухватился за руку и потряс.

— Жень! Я видел! Я тебя видел!

Когда отрицать произошедшее бессмысленно, надо дать ситуации другую трактовку.

— Что это было такое?

Он моргнул.

И выдохнул, кажется. И даже с облегчением, кажется.

— Точней слыхал! Там туман! И голоса… и ты, и другой тоже… с кем ты разговаривал? А сперва шептал, что предатели кругом… это ты мне в мозги лезешь?

И нет стратегии лучше наезда.

Особенно, когда наезжаешь по делу.

— Я к тебе как к другу! А ты… ты ко мне! В мозги!

— Тише! — Евгений сам удержал меня, не позволив отстраниться. — Это какая-то ошибка… это что-то… произошло. Твой дар…

— Я охотник! Охотники не умеют так! Это ж ты… ты ж рассказывал!