Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

предчувствии смерти он впал в мрачное отчаяние. Ланде об этом узнал и, конечно, решил, что он должен идти спасать погибающую душу… И буквально пошел – денег у него не было, занять ему, как “блаженному”, никто не давал, и он пошел пешком за тысячу верст! Где-то в дороге и пропал, положив, таким образом, и душу за други своя…

– А вы… скажите мине, пожалуйста! – весь приходя в движение, вскричал Соловейчик, экстатически блестя глазами, – а вы признаете этого человека?»

Санин отвечает, что Ланде, конечно, хорош, но принципы наслаждения жизни выше идеи страдания, которым следовал его друг. Собеседника не устраивает проповедь силы и чувственной радости бытия:

«Пронзенный тоскою, страхом, одиночеством и чувством невознаградимой потери, Соловейчик пришел в комнату, сел у стола и стал плакать».

Отплакавшись, Соловейчик признает, что слова Санина отражают объективную реальность и несовместимы с его поисками духовной гармонии. Принимается мужественное решение. Соловейчик вешается. Количество мужских персонажей стремительно уменьшается. Санин понимает: необходимо восстановить баланс между страданием и наслаждением. Его взгляд падает на девушку с крутыми сильными бедрами – Зинаиду Карсавину. Они отправляются кататься на лодке. Санин вновь читает лекцию, насыщенную дерзкими парадоксами о том, что «Человек – это гармоническое сочетание тела и духа». Зинаида потрясена открывшимися перспективами для ее высокого полного тела:

«“А он интересный!” – лукаво мелькнуло у нее в голове. Стыдливо она засмеялась сама себе, но странное волнение охватило все ее тело нервной дрожью».

Рано или поздно это должно было произойти. Странное волнение не обмануло:

«Девушка встала и хотела перейти на руль. Лодка закачалась, точно уходя из-под ног, и Карсавина невольно ухватилась за Санина, сильно толкнув его своей упругой грудью. И в этот момент, почти не сознавая, не веря даже возможности этого, девушка неуловимым мимолетным движением сама задержала прикосновение, как будто прижалась на лету.

Мгновенно, всем существом своим он восприял сказочное очарование близости женщины, и она всем существом поняла его чувство, ощутила всю силу его стремления и опьянилась им прежде, чем поняла, что делает.

– А… – удивленно-восторженно вырвалось у Санина, и больно и страстно он обнял ее, так что она, перегнувшись назад, очутилась на воздухе и инстинктивно схватилась за падающую шляпу и волосы.

Лодка зашаталась сильнее, и невидимые волны, с испуганным шумом, разбежались к берегам.

– Что вы! – слабым женским вскриком крикнула Карсавина.

– Пустите!.. Ради Бога!.. Что вы! – задыхающимся шепотом проговорила она после мгновенного жуткого молчания, отрывая его стальные руки. Но Санин с силой, почти раздавливая ее упругую грудь, прижал девушку к себе, и ей стало душно, и все, что было преградой между ними, куда-то исчезло. Вокруг была тьма, пряный запах вод и трав и странный холод, и жар, и молчание. И она, вдруг погружаясь в непонятное безволие, опустила руки и лежала, ничего не видя и не сознавая, со жгучей болью и мучительным наслаждением подчиняясь чужой, мужской воле и силе».

Выход романа породил волну обсуждений, газетных и журнальных дискуссий. Откликнулся на эротический бестселлер и Саша Черный своим стихотворением «Диспут» (1908):

Три курсистки сидели над Саниным,

И одна – сухая, как жердь,

Простонала с лицом затуманенным:

«Этот Санин прекрасен, как смерть…»

А другая, кубышка багровая,

Поправляя двойные очки,

Закричала: «Молчи, безголовая! —

Эту книгу порвать бы в клочки…»

Только третья молчала внимательно.

Розовел благородный овал,

И глаза загорались мечтательно…

Кто-то в дверь в этот миг постучал.

Это был вольнослушатель Анненский.

Две курсистки вскочили: «Борис,

Разрешите-ка диспут наш санинский!»

Поклонился смущенный Парис.

Посмотрел он на третью внимательно,

На взволнованно-нежный овал,

Улыбнулся чему-то мечтательно

И в ответ… ничего не сказал.

Стихотворение хорошо тем, что снимает вопрос о «порнографичности» романа. Сама природа порнографии предполагает интимность, контент требует уединения, «Санина» же читали и обсуждали в публичном пространстве. Молодое поколение пыталось разобраться в жгучем вопросе с помощью рефератов, докладов и прений, о которых без особых преувеличений и пишет поэт.

Анатолий Петрович Каменский до погружения в бездны порока имел репутацию продолжателя Гоголя и Достоевского. Так, в рассказе «На даче» рассказывается о мелком чиновнике Чебыкине, который благодаря прогрессивной молодежи случайно попадает в «высший дачный свет». Отдыхающие в Царском Селе столичные чиновники впускают его в свой круг. На беду Чебыкина, среди них оказался и его прямой начальник фон Бринкман. Наказание последовало очень быстро:

«На службе, часа в три, за Чебыкиным пришел курьер от “господина начальника канцелярии”, и через минуту Чебыкин стоял в роскошном кабинете, в двух шагах от двери, и смотрел себе в ноги. А где-то вдали, у окна, раздавался голос:

– Я должен вам повторить то, что сказал вчера. Вы мне нестерпимо надоели. И притом от вас пахло водкой. Я буду очень краток. Если я увижу вас когда-нибудь в обществе… семьи адмирала, я вас вышвырну из канцелярии вон. Вы зазнались, как хам, которого из жалости пригласили к барскому столу. Как вы смели в моем присутствии подносить барышне цветы! Как вы смели сидеть на музыке со мной рядом и при этом еще дымить мне прямо в лицо!.. Болван!.. И замолчать! – крикнул фон Бринкман, увидав, что у Чебыкина зашевелились губы. – Ваш отец был образцовый работник и знал дисциплину. А его сын, изволите видеть, желает быть с главным начальником на равной ноге… Послушайте, – продолжал он смягченным тоном, – если вы хотите сохранить службу, то о нашем разговоре не должен знать господин Сережников, студент. И лучше всего вам куда-нибудь переехать. Но это ваше дело. Идите… Что?

Чебыкин продолжал шевелить губами, чувствовал, что у него мутится рассудок, и вдруг шагнул вперед, проглотил воздух, и вся обида вылилась у него в одном слове, исполненном, как ему казалось, и оскорбленного достоинства, и горечи:

– Присовокупляя.

Затем он многозначительно поклонился и пошел к дверям.

– Шшта вы говорите? – крикнул фон Бринкман. – Шшта за вздор?..

Чебыкин обернулся еще раз, посмотрел на начальника грустными, проницательными глазами и повторил отчетливо, но тихо:

– Присовокупляя.

И, сдерживая слезы, с достоинством выпрямился, вышел вон и тотчас же уехал домой».

Чебыкин отправляется на вокзал и в зале третьего класса пьет водку, закусывая ее копченой колбасой. Он видит предметы своего обожания, к которым ему запрещено приближаться:

«Потом Чебыкин повернул назад, увидал быстро удаляющиеся фигуры барышень, студента и адмирала и стал догонять их. Дух у него захватывало, и ему казалось, что от радости он не может идти прямо, и чем