Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

около 75 000 членов, был принят новый закон об уголовной ответственности за «пропаганду… свержения или насильственного отстранения правительства Соединенных Штатов», принадлежность к любой группе, поощряющей подобные идеи, и даже за сговор (то есть разговоры) с другим лицом о такой пропаганде. Этот закон стал одной из юридических основ так называемой второй волны «красной угрозы» 1945–1958 гг., когда десятки тысяч американцев подверглись увольнениям, занесению в черные списки, арестам и прочим формам преследования по подозрению в «нелояльности» и «антиамериканской деятельности», например за членство в КП США. Многие из них в свою защиту ссылались на Первую поправку, но это не приносило результата. В 1951 г. Верховный суд постановил, что конституция никогда не вставала на сторону «злоупотребления свободой выражения мнений, которые цивилизованное общество вправе запрещать», а коммунисты вовлечены в «заговор… представляющий угрозу национальной безопасности». Однако шесть лет спустя, когда общественная тревога по поводу внутренней угрозы начала утихать, а четыре члена Верховного суда сменились, суд изменил свою позицию. Если ранее большинство судей видели в коммунистических идеях непосредственную угрозу, тогда как двое несогласных считали их бесплодной болтовней крошечной партии, которая давно отвергнута американскими избирателями, то к 1957 г. вторая точка зрения стала преобладающей. Главным критерием по-прежнему оставался общественный вред.

В иных аспектах – таких как судебная практика в отношении лжи, непристойности, клеветы и языка ненависти – американское видение свободы слова в 1940–1950-х гг. в целом оставалось схожим с подходами других западных стран и сводилось к балансу между свободой личности и угрозой нанесения вреда и нарушения общественного порядка. Однако послевоенные десятилетия также открыли простор для международного соперничества в сфере идеологий свободы слова. Что должна означать свобода выражения мнений в новом мировом порядке? В оккупированной Германии британцы инстинктивно вернулись к принципам, на которые они традиционно полагались в своих колониях. В Японии американские оккупанты поспешно навязали побежденной нации версию Первой поправки. На глобальном уровне формулирование международных правовых соглашений обнажило различия между американскими, западноевропейскими, коммунистическими и постколониальными представлениями о свободе слова. По целому ряду причин особым очагом напряженности стало отношение к расовой и религиозной ненависти. В их числе и чудовищный опыт недавней нацистской оккупации и Холокоста, приверженность коммунистических и постколониальных государств борьбе с фашизмом и расизмом, а также то щекотливое обстоятельство (которое широко эксплуатировалось идеологическими противниками США), что сама Америка – объявившая себя лидером международного движения за свободу и равенство – на деле оставалась глубоко расистской в своих законах и практике.

В период между 1946 и 1966 гг., во время разработки международных конвенций против геноцида, расовой дискриминации, а также по гражданским и политическим правам, Советский Союз и ряд других стран неизменно настаивали на необходимости запрета «распространения идей, основанных на расовом превосходстве или ненависти» в противовес более узкой трактовке – запрета исключительно «подстрекательства» и «действия», – которую обычно отстаивали американские дипломаты. В июне 1952 г. советский представитель в Комиссии по правам человека ООН едко заметил, что «законом штата Миссисипи запрещена пропаганда расового равенства; может быть, делегация США выступает против запрета пропаганды расовой ненависти, потому что разделяет такую точку зрения?». (Он также подверг критике «монополистическую прессу Соединенных Штатов, преследующую исключительно получение прибыли и продвигающую эгоистические интересы своих владельцев».) В ответ американский представитель с торжеством сослался на недавнее решение Верховного суда по делу Боарне, которое поддержало закон штата Иллинойс, запрещавший распространять материалы, «вызывающие ненависть и презрение к какой-либо группе по признаку расы или цвета кожи». На протяжении 1950-х и начала 1960-х гг., несмотря на расхождения во взглядах, международная позиция США постепенно склонялась к идеям регулирования языка ненависти.

Но затем позиция Америки резко изменилась. В серии решений 1960–1970-х гг. Верховный суд радикально пересмотрел свое толкование Первой поправки. Эта революция полностью перевернула юридические основы свободы выражения мнений в США: именно с этого момента американские представления о свободе слова окончательно приобрели исключительный характер, отличающийся от подходов остального мира. Одним из главных итогов стала фактическая отмена каких-либо ограничений на высказывания, транслирующие ненависть или дискриминацию. Сегодня американские нацисты, антисемиты, расисты и другие распространяющие групповую ненависть с успехом прикрываются Первой поправкой. Американские медиакомпании с гордостью придерживаются тех же принципов и экспортируют их по всему миру с вполне предсказуемыми последствиями. Ирония в том, что эта юридическая революция началась в 1960-х гг., когда судьи Верховного суда намеревались поддержать борьбу против расовой дискриминации и движение за гражданские права чернокожих американцев.

До этого момента американское законодательство, как и законодательство других стран, рассматривало клевету как очевидный вред. Верховный суд в решении по делу Боарне отмечал и неоднократно подтверждал в последующие годы: клевета никогда не подпадала под действие Первой поправки. Точное определение клеветы варьировало от штата к штату и, как правило, относилось к гражданским правонарушениям, а не уголовным преступлениям, однако любой американец имел право подать в суд, если считал, что ложные публикации нанесли ущерб его репутации. Новой проблемой, с которой столкнулся Верховный суд в 1962 г., стало то, что расистские судьи и присяжные на Юге с успехом использовали местные законы о клевете и огромные штрафы для разорения активистов движения за гражданские права и пресечения освещения их борьбы в национальной прессе.

В 1960 г. группа видных сторонников движения за гражданские права, назвавшая себя «Комитетом защиты Мартина Лютера Кинга и борьбы за свободу на Юге», разместила в газете The New York Times обращение с призывом к сбору средств, в котором подчеркивала жестокость полиции и властей Юга. Описание событий в этом обращении содержало фактические ошибки. Это позволило комиссару полиции столицы Алабамы Лестеру Салливану отсудить гигантскую компенсацию $500 000 у The New York Times и четырех местных чернокожих пасторов, соратников Мартина Лютера Кинга, чьи имена (без их ведома) фигурировали в обращении. Верховный суд штата единогласно поддержал этот вердикт. Другие алабамские расисты и сторонники сегрегации также обрушились на газету и выиграли крупные суммы. Даже журналист был привлечен к уголовной ответственности за клевету после того, как написал об этой кампании террора. К концу 1961 г. The New York Times грозили судебные иски на сумму свыше $6 млн. Издание было вынуждено полностью вывезти своих сотрудников из Алабамы, чтобы избежать дальнейших преследований и потенциального банкротства. Год спустя газета и пасторы обжаловали дело Салливана в Верховном суде США. Превращение в Алабаме законов о клевете в оружие, отмечали они, угрожает не только национальному движению за гражданские права, но и «праву на свободу слова и печати – основам нашей демократии». Если это не остановить, то расисты и сегрегационисты получат новое средство угнетения. Такая форма расового террора и притеснения, повторяющая происходившее недавно в нацистской Германии, примет еще более страшный и изощренный облик под