Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

До того момента Верховный суд неизменно отказывался рассматривать апелляции по делам о клевете. Однако в 1950-е гг. был вынесен целый ряд знаковых решений, направленных на защиту гражданских прав. Поэтому неудивительно, что он принял к рассмотрению это дело, единогласно отменил вынесенный ранее приговор и заявил, будто лишь продолжает следовать вековым прецедентам. На самом же деле под флагом защиты гражданских прав Верховный суд радикально изменил американскую доктрину свободы слова.

В соответствии с новым принципом, сформулированным в вердикте 1964 г., публичные должностные лица могли требовать защиты от клеветы лишь в случае, если у них были доказательства наличия злого умысла. Трое судей пошли еще дальше и провозгласили безусловное право на порочащие высказывания в адрес публичных лиц, если они намеренно лживы, однако даже наличие злого умысла было практически недоказуемым. Верховный суд объявил клевету субъективным ярлыком – с его точки зрения, главное, чтобы «дискуссия по общественным вопросам была свободной и максимально открытой, даже если она включает резкие и порой неприятно жесткие нападки на власть и государственных служащих». Иначе говоря, оскорбления, ложь и клевета являются неотъемлемой частью публичной жизни, они неразрывно связаны со свободой слова и не могут ограничиваться ни уголовным, ни гражданским правом. Ни стремление к истине, ни небрежность или безответственность издателя, ни реальный ущерб, причиненный публичному лицу ложью, не имеют значения – любой закон, который «сдерживает накал и ограничивает разнообразие публичной дискуссии», противоречит конституции.

И это было только начало. В период с 1964 по 1974 г. Верховный суд, помимо ужесточения требований к искам о клевете со стороны обычных граждан, расширил круг публичных лиц, которым была не положена защита от клеветы, лжи и оскорблений. Категория публичных должностных лиц постепенно превратилась в гораздо более широкое и размытое понятие «публичных фигур». Она включала частных лиц (певцов, спортсменов и т. д.), не связанных с публичной политикой, и даже случайных людей (например, травмированных жертв преступлений), которые получили известность против своей воли. В эпоху социальных сетей вопрос о том, где ныне проходят границы этой незащищенной категории публичных персон, остается открытым.

Дополнительной чертой либертарианской революции Верховного суда стал отказ от учета других видов вреда, прежде всего вреда, причиняемого различными формами того, что обычно называют языком ненависти, – выражением расовой, этнической или религиозной неприязни, распространением лживых утверждений о меньшинствах, призывами к дискриминации или насилию против них. Хотя Верховный суд никогда формально не отказывался от своего решения по делу Боарне, с 1969 г. он неоднократно отменял местные законы и указы, направленные против языка ненависти. Ссылаясь на Первую поправку, суд в числе прочего разрешил публичные выступления лидера ку-клукс-клана из Огайо, который призывал к мести евреям и неграм и их изгнанию из Америки; признал право американских нацистов промаршировать в полных регалиях по улицам городка в Иллинойсе, где было много евреев, переживших Холокост; оправдал группу жителей Миннесоты, которые установили горящий крест во дворе единственной чернокожей семьи в их районе. Последних осудили в соответствии с местным законом, запрещавшим свастику, горящие кресты и другие действия, порождающие «гнев, тревогу или неприязнь… по признаку расы, цвета кожи, взглядов, религии или пола», однако Верховный суд признал этот закон неконституционным.

При этом большинство членов суда пошло против почти столетней американской правовой традиции, вначале сформулированной в постановлении по делу Боарне, а позднее, в 1980-х и 1990-х гг., подкрепленной специальными мерами по защите от оскорбительных или унижающих высказываний на рабочих местах, в университетах и других учреждениях. Отклонив аргумент о том, что «защита общества от угрозы безопасности и порядку на почве предубеждений» является законной целью государства, оправдывающей ограничение языка ненависти, Верховный суд постепенно стал основывать толкование Первой поправки на двух совершенно иных принципах. Первый – догмат нейтральности к содержанию и взглядам. В Соединенных Штатах государственные органы обязаны обеспечивать свободное и полное выражение любых идей, независимо от того, насколько они явно ошибочны, омерзительны или социально опасны. Истина не имеет значения. Второй, связанный с ним принцип заключается в том, что потенциальные или даже реальные долгосрочные или краткосрочные последствия высказываний (и других форм выражения) не должны учитываться вообще. Можно годами публично прославлять убийство евреев, проповедовать неполноценность афроамериканцев или призывать к преследованию своих соседей-мусульман. Возможно, это не удастся сделать на рабочем месте, если высказывания будут признаны травлей или дискриминацией сотрудников. Но во всех других случаях по американским законам это не действия, а слова, и поэтому они никак не ограничиваются. Только если вы напрямую угрожаете конкретному человеку или сознательно подстрекаете других к немедленному противоправному действию, ваше высказывание может считаться преступлением. Все остальное защищается законом о свободе слова.

Это можно назвать доктриной «смирись и кричи в ответ», поскольку она включает в себя еще один, на первый взгляд предельно простой, но на деле сомнительный принцип. Он заключается в том, что единственным возможным средством борьбы с вредными, лживыми или иными опасными высказываниями являются высказывания противоположного характера. Побеждать должна истина – таков внутренний посыл. («Разоблачайте ложь и заблуждения путем дискуссии… Средство борьбы – ответные высказывания, а не вынужденное молчание», – сказал Брандейс в 1927 г.) Насколько оправданна эта вера, особенно с учетом реалий нашего абсолютно несовершенного рынка идей? Почему сознательных распространителей дезинформации следует вообще считать ответственными или поддающимися убеждению собеседниками? А как быть с сопутствующим ущербом – ведь кто-то всегда страдает от распространения лжи и ненависти? Какие группы наиболее уязвимы перед этими практическими последствиями? Как обычный гражданин должен ориентироваться и отличать правду от лжи в неограниченном потоке сомнительной и недостоверной информации? Что, если все это подорвет саму демократию? Согласно современной догме, подобные вопросы не подлежат рассмотрению.

ДЕМОКРАТИЯ И СВОБОДА СЛОВА

После 1960-х гг. из американской юриспруденции в области свободы слова постепенно исчезла концепция общественного блага и осталось лишь абстрактное преклонение перед «свободной дискуссией» как высшей ценностью. И это произошло не потому, что появилась целостная доктрина равноправного демократического гражданства, предполагающая реальное равенство голосов на рынке идей, хотя философствующие защитники такого подхода порой пытаются это утверждать.

Напротив, идеи народного суверенитета, широкого участия граждан и важности защиты непопулярных, оппозиционных мнений всегда занимали особое место в американском понимании свободы слова. Они были унаследованы из английской традиции, однако уже к 1800 г., как отмечали многие иностранные наблюдатели, обрели в США свой ясно выраженный демократический характер. К концу XIX в. американские правоведы все чаще оправдывали свободу слова именно такими доводами, а вслед за ними к этим же категориям стал обращаться Верховный суд, который после 1919 г. пересмотрел трактовку Первой поправки применительно к политическим высказываниям. Эти идеалы, а также возвышенная риторика, сопутствующая им,