Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

этого феномена обычно фокусируются на двух типах преходящих факторов. Первый – это изменения состава суда и идеологии судей. Второй – внутренний социальный и политический контекст, в котором рассматривались те или иные дела о свободе слова. Оба эти фактора действительно важны. Однако новый поворот американской доктрины стал возможен благодаря и более глубоким, фундаментальным отличиям американской юриспруденции от юридической практики в остальном мире.

Самое очевидное из этих отличий – своеобразная структура американского законодательства, сложившаяся в XX в. Система государственного управления, в которой судебная власть доминирует над законодательной, как правило, вырабатывает гораздо более последовательные правила в сфере свободы слова, чем системы, где ограничения определяют только законодатели. Это объясняется тем, что юриспруденция, в отличие от ситуативного законотворчества политиков, нацелена на создание внутренне связных принципов и отдает предпочтение простоте и единообразию. С начала XX в. стремление Верховного суда США рассматривать законы о высказываниях с точки зрения конституционности быстро превратило его в одну из самых могущественных инстанций в мире. В 1925 г., в тот год, когда Верховный суд начал трактовать Первую поправку как применимую ко всем уровням власти и превосходящую по значимости законы штатов и местных органов власти, новый закон о судебной системе, инициированный самими судьями, радикально реформировал его юрисдикцию и значительно усилил власть. Это, как мы уже видели, привело к тому, что стороны все чаще стали обращаться к Верховному суду для пересмотра решений в обход нормального политического и законотворческого процесса. Наконец, сложность федеральной системы и огромные размеры Соединенных Штатов дополнительно стимулируют суд к выработке широких и простых правил – ведь его решения должны охватывать чрезвычайно пестрый спектр региональных представлений и местных взглядов.

Именно эти структурные особенности объясняют, почему решения Верховного суда по вопросам свободы слова приобрели в Соединенных Штатах такое непропорционально огромное значение. Они также объясняют и то, почему подобные решения тяготели ко все большей видимой простоте и абстракции. Однако для полного понимания этого тренда, и особенно его либертарианского уклона, необходимо вернуться к его крайне своеобразному интеллектуальному истоку, а именно к тексту американского Билля о правах. Ни одна другая страна в мире не основывает нормы, регулирующие свободу выражения мнений, на архаичном документе, составленном более 200 лет назад мятежными поселенцами, совершенно не доверявшими государственной власти и одержимыми идеей индивидуальной свободы для белых мужчин-собственников. По сравнению с любой современной демократической конституцией устаревшая хартия США содержит поразительно небольшой набор прав, а те, что в ней перечислены (в основном первые в списке), по умолчанию считаются особенно значимыми. Равенство, соразмерность ответственности, неприкосновенность частной жизни, физическая неприкосновенность, социальные права, общественное благо – ни одно из этих понятий не занимает в тексте такого места, как свобода слова и печати, а большинство из них вообще не упоминаются. А ключевой основой либертарианского поворота стала еще одна исключительная текстуальная особенность: абсолютистская формулировка самой Первой поправки. После провала попыток в XX в. обосновать более широкое, ориентированное на общество толкование свободы слова политическая победа упрощенных, антигосударственных трактовок этого понятия к 1960-м гг. обеспечила устойчивое превосходство либертарианских аргументов.

Ключевую роль в этом переходе сыграл судья Верховного суда Хьюго Блэк, назначенный в 1937 г. и занимавший этот пост до 1971 г. Уже в 1940-х гг. он начал отстаивать буквальное истолкование текста конституции, особенно абсолютную и безоговорочную подачу Первой поправки. В 1952 г. Блэк не согласился с решением по делу Боарне о языке ненависти, поскольку в его понимании «Первая поправка вместе с Четырнадцатой абсолютно запрещала такие законы без каких-либо "если", "но" или иных оговорок». К 1960 г. он окончательно утвердился в том, что назначение конституции – «лишение правительства всякой возможности вмешиваться» в сферу высказываний и печати, какими бы ни были последствия и каким бы опасным ни считали такой подход другие юристы. Он всегда носил с собой экземпляр конституции. Если кто-то из участников судебного процесса не соглашался с его подходом к Первой поправке, Блэк просил прочитать ее текст вслух – и как только слышал слова «никаких законов», говорил спасибо и забирал брошюру, поскольку для него на этом дискуссия завершалась. Примечательно, что, по мнению Блэка, Первая поправка не защищала ношение черных повязок в школе в знак политического протеста, посещение суда в куртке с надписью Fuck the Draft[11], а также публичные шествия, пикеты или сожжение флага. Как и любой другой самопровозглашенный абсолютист свободы слова – в прежние времена и ныне, – он имел специфические представления о ее границах. Тем не менее постепенно – и при жизни Блэка, и после – Верховный суд все чаще склонялся к его общей трактовке вопросов свободы слова.

В итоге сегодня, чтобы в американском суде вытянуть козырь под названием «Первая поправка», достаточно определить свои действия (например, распространение инструкций по изготовлению оружия, практику многоженства или попытки очернить итоги выборов) как форму самовыражения. Победу такой прием приносит не всегда, однако, поскольку не существует столь же явного встречного принципа для ограничения, данный подход стал неотразимым юридическим оружием с уникальной способностью не только отменять любые виды государственной цензуры, но и отменять запреты, правила и законы, которые нацелены на предотвращение вреда, укрепление демократии и равенства или обеспечение общественного блага. До 1960-х гг. американские судьи считали такие критерии, как истина, вред, контекст, общественные интересы, центральными для понимания и целей свободы слова. Сегодня же будущих юристов в США учат смотреть свысока на такой подход, считать его архаичным этапом развития доктрины Первой поправки. Либертарианские доктрины, которые теперь стали нормой в Америке, действительно кажутся философски более простыми и бескомпромиссными. Но отказ видеть реальный принцип работы средств массовой информации, учитывать содержание высказываний или воспринимать сказанное как действие – это игнорирование самой сути процесса выражения мнений и того, в чем заключаются настоящие задачи свободы слова.

ОНЛАЙН-РЫНОК ИДЕЙ

Столетие назад интеллектуалы, политики и простые граждане по всему западному миру в целом единодушно считали, что они живут в беспрецедентную эпоху революции в средствах массовой информации, и пытались осмыслить, какие последствия это несет для свободы слова. Чрезмерный контроль со стороны государства воспринимался как очевидное зло, но столь же опасной казалась и перспектива оставить все на откуп рыночным силам, которые неизбежно играют на руку богатым и имеющим власть. Коммунисты были одержимы именно последней угрозой и потому приходили к идее предельно жесткого государственного регулирования. Американцы в большинстве своем пошли в противоположную сторону: сосредоточившись исключительно на проблеме государственного вмешательства, они в итоге получили самые уродливые формы дерегулированного правления богатых.

И все же утверждать (как продолжают делать среди прочих уважаемые юристы Американского союза защиты гражданских свобод), что «альтернатива частному контролю над высказываниями и СМИ – это государственный контроль»,