Свобода слова: История опасной идеи - Фара Дабхойвала

как и там, будет только «контролируемая государством пресса». Газеты, их владельцы, рекламная индустрия и близкие к ним структуры с энтузиазмом подхватили этот застарелый нарратив – пресса, дескать, вовсе не индустрия, а «общественный институт», имеющий «священный долг перед публикой». По их словам, настоящая угроза свободе печати исходит как раз от сторонников Нового курса, которые якобы расширяют сферу правительственной «пропаганды» и толкают страну к «безграничному подавлению», «цензуре», «предательству демократии» и «диктатуре». Все это было циничным или параноидальным вздором, но его бесконечное повторение постепенно изменило общепринятое понимание того, что значит свобода печати.

На протяжении 1940-х гг. прогрессивные аргументы продолжали оказывать заметное влияние на политические круги. В ряде решений федеральных судов и Верховного суда по делу о монополии Associated Press в 1943–1945 гг. высказывалась идея о том, что свобода печати должна включать коллективное, общественное право на достоверную информацию и разнообразие мнений (рузвельтовская «свобода новостей»), а не только право издателей действовать по своему усмотрению. Судьи также согласились с тем, что Первая поправка допускает возможность экономического регулирования прессы со стороны государства. Такое же мнение выражалось и в аналитических материалах, подготовленных знаковой Комиссией по свободе печати, финансируемой Генри Люсом и собравшей более десятка известных белых мыслителей Америки, которые с 1943 по 1947 г. обсуждали «свободу, функции и ответственность главных средств массовой коммуникации» в современном мире. В 1948 г. философ-правовед Александр Мейклджон в своей книге «Свобода слова и ее отношение к самоуправлению» утверждал, что существует принципиальное различие между высказыванием, преследующим исключительно частные цели, и высказываниями граждан, «нацеленными на общее благо». Только последние защищаются Первой поправкой, а не «вопиющее подчинение наших умов и воли», которым занимаются частные коммерческие СМИ под прикрытием свободы слова.

Однако, несмотря на интеллектуальную популярность этой идеи, авторитетный консенсус по поводу того, как именно определять свободу печати, так и не был достигнут. Это стало фатальной слабостью. Если взять вместе решения окружного и Верховного судов, то по делу Associated Press вынесли не менее семи разных заключений – три из них отвергали более широкое толкование свободы печати как включающей права общества в отношении частных корпораций, а остальные соглашались с такой трактовкой, но по разным основаниям. Комиссия по свободе печати тоже исходила из того, что традиционное понимание свободы печати как отсутствия государственного вмешательства слишком упрощенное и устарело в современных условиях и что теперь оно должно включать «право гражданина и общественные интересы», то есть означать не только «свободу для», но и «свободу от». Первый проект ее рекомендаций предусматривал «энергичное, постоянное вмешательство государства» ради недопущения появления монополий и обеспечения конкуренции, а также поддерживал усиление ответственности за преднамеренную публикацию лжи. Однако в итоге члены комиссии, опасаясь тоталитаризма, так и не пришли к согласию по каким-либо существенным практическим изменениям. Перечислив все причины, в результате которых СМИ превратились в «крупномасштабное предприятие, тесно связанное с финансовой системой и промышленностью», чьи интересы противоречат интересам демократической публики, члены комиссии в окончательном докладе ограничились лишь призывом к издателям проявлять больше ответственности перед обществом и считать это моральным, а не юридическим долгом.

Таким образом, в Америке рост осознания проблем капиталистической медиасистемы на протяжении XIX и начала XX в. в итоге привел к парадоксальному эффекту. В долгосрочной перспективе давление прогрессивной критики укрепило откровенно либертарианские, антипатерналистские теории и практики свободы слова. К 1950-м гг. корыстный и предвзятый характер СМИ стал восприниматься – даже их критиками – как неизбежное следствие свободы печати, а не как препятствие для нее. Все с большим успехом пропагандисты самих владельцев газет проповедовали простой, традиционный аргумент: свобода печати, равно как и Первая поправка, означает лишь отсутствие вмешательства государства. Все, что осталось от доводов об общественном благе, – это надежды, вдруг журналисты и издатели, как и прочие предприниматели, будут использовать свою власть «социально ответственно». С 1950-х гг. «социальная ответственность» превратилась в лозунг для школ журналистики и высокоморальных медиамагнатов.

«В Соединенных Штатах борьба за свободу печати», как объяснял в 1945 г. один из исследователей журналистики, «уже не сводится к отвоевыванию у правительства новых уступок. Она заключается в том, чтобы сделать свободу печати реальностью для обычного гражданина, не владеющего газетой, путем ограничения нарастающей монополии на это право со стороны все более узкого круга корпораций и частных лиц, которые, как владельцы, сегодня единственные реально пользуются свободой».

К 1960 г. эта интеллектуальная битва была в значительной мере проиграна. В последующие десятилетия левые американские мыслители, такие как Герберт Маркузе и Ноам Хомский, продолжали публиковать яркие критические статьи с анализом предвзятости и оглупляющего воздействия национальных средств массовой информации. Однако их работы уже не оказывали влияния на господствующее и судебное понимание свободы слова. Основное течение мысли повернуло в совершенно ином направлении: начинался американский либертарианский эксперимент.

ЛИБЕРТАРИАНСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Снижение интереса американских судов, политиков и интеллектуалов в 1940–1960-х гг. к вопросам регулирования СМИ и переосмысление свободы печати в более эгалитарном ключе объяснялись не только внутренними процессами. Этот сдвиг был также обусловлен изменением международной обстановки – Второй мировой войной и последовавшей за ней холодной войной. Почти столетие, вплоть до 1940-х гг., на отношении американцев к свободе печати серьезно сказывалось влияние социалистических идей. После 1945 г. вызов, брошенный коммунизмом, продолжал воздействовать на американскую идеологию, но теперь уже в обратном направлении.

«В этот исторический час, – заявил президент Трумэн конгрессу весной 1947 г. в одном из первых выступлений в духе холодной войны, – перед каждым народом стоит выбор между двумя путями». Один – американский путь, который «гарантирует индивидуальную свободу, свободу слова и вероисповедания, свободу от политических притеснений». Второй, предупреждал он, «опирается на террор и репрессии, контролируемую прессу и радио… и подавление личных свобод». В последующие десятилетия центральная задача эпохи холодной войны – поддержка индивидуальной свободы выражения мнения и категорический отказ от всего, что напоминало коллективистские, «контролируемые» СМИ коммунистических обществ, – придала новый импульс узколибертарианским идеологиям свободы слова и сторонникам неограниченного капиталистического медиарынка, для которых (как выразился один промышленник) «свобода предпринимательства и свобода личности были лишь разными проявлениями одного и того же». Это означало отказ от всякой надежды на реформу коммерческой медиасистемы и углубление ее независимости от внешних ограничений. С этой точки зрения капиталистическая пресса была самой свободной, а значит, и самой лучшей. «Свободные люди имеют стойкий иммунитет к пропаганде», – заверял сограждан генеральный прокурор США в 1941 г. То обстоятельство, что американцы подвергаются «мощнейшей рекламной пропаганде всех видов», вовсе не подрывает их суждения, а лишь закаляет, хвастался он. Только «угнетенные и порабощенные» в других странах легко поддаются воздействию дезинформации.

Однако изначально этот новый энтузиазм по поводу неограниченной свободы выражения мнений не распространялся на коммунистические доктрины. В 1940 г., когда Коммунистическая партия США насчитывала