Александр III - Коллектив авторов

* * *

Прошло после того четыре года. Мне случилось жить в Женеве. В этот свой приезд я близко сошелся и полюбил Михаила Петровича Драгоманова. <…> Между прочим он рассказал мне, что после Доктора приезжал еще какой-то господин от «Добровольной охраны» и вел переговоры с Тихомировым, но что все эти переговоры ни к каким важным последствиям не привели, так как в придворных интригах «охранцы» потерпели неудачу, попали в немилость и потеряли влияние на дела. Реакционеры взяли верх. Далее Драгоманов рассказал, что спустя некоторое время ему пришлось встретиться с одним из главарей этого придворного течения, высокопоставленным лицом (не помню, чтобы он называл имя этого человека), приезжавшим за границу. Из беседы с ним Драгоманов узнал, что освобождение Чернышевского из Сибири 2 было устроено ими уже после того, как они потеряли влияние при дворе; что с этим им пришлось обратиться к кому-то из великих князей, который будто ответил, что в факте освобождения Чернышевского он не усматривает ничего политического, а лишь простой гуманный поступок, и дал свое согласие ходатайствовать; после чего и был освобожден Чернышевский. Кроме того, Драгоманов передавал, что тогда же делались попытки вступить в соглашение с «Исполнительным комитетом» и другими правительственными лицами, так сказать, «правым» крылом его; переговоры эти велись в тюрьме с некоторыми из подсудимых по так называемому процессу семнадцати[82]. Господа «правые» (реакционеры) сулили какие-то экономические реформы для народа.

Не помню, от Драгоманова или от кого-то другого я слышал, будто бы «Исполнительным комитетом» тогда же (1882–1883 гг.) была сделана публикация в желательном для «охранцев» смысле в одном из польских революционных изданий, в газете, что ли, печатавшейся, кажется, в Варшаве.

Но об этом лучше пусть расскажет кто-нибудь другой, ближе знакомый с этим делом.

Воспоминания

Б. Н. Чичерин

<…> Переговорив с моим старым приятелем Бобринским, который был губернским предводителем, я отправился к генерал-губернатору с официальным письменным прошением, не благоугодно ли будет государю принять праздник от города, но при этом заявил, что поеду сам, чтобы лично пригласить его величество. «Зачем вам ехать? – с неудовольствием воскликнул Долгорукий, который любил, чтобы все делалось не иначе как через него. – На днях я сам еду в Петербург и все вам устрою». Я отвечал, что, когда город дает праздник в честь государя, он не может довольствоваться официальною бумагой; голова должен лично просить государя. «Да ведь никогда нельзя знать, в какую минуту попадешь, – возразил Долгорукий, – ну если вас не примут?» – «Это будет афронт[83] городу, и я выйду в отставку». – «Вы это так принимаете?» – «Точно так». Он знал уже, как я отношусь к царской немилости, и не настаивал. С тем я и уехал.

По приезде в Петербург я немедленно отправился к Рихтеру и просил его сообщить государю о цели моего приезда и при этом внушить, что если меня не примут, то это будет оскорбление Москве, чего желательно избегнуть. Если меня не хотят, то пускай мне скажут, и я тотчас выйду в отставку, не желая быть помехой в таком торжестве. <…>

Я поехал. Народу было множество. Тут был и Бобринский. Я стал на пути государя и императрицы при выходе из церкви. Они остановились, я просил их принять городской праздник. Оба весьма любезно изъявили согласие. Меня пригласили к завтраку. <…> Неделю спустя по возвращении в Москву я получил через генерал-губернатора официальное уведомление от министра внутренних дел, что государю угодно принять праздник. Бюрократическая комедия шла своим чередом.

Приготовления к коронации требовали больших хлопот и поглощали все время. Надобно было в Сокольниках построить павильон для массы гостей, заказать посуду для войска, приготовить яства и некоторое угощение для избранной публики. Город же должен был устроить трехдневную иллюминацию вне пределов Кремля, который находился в ведении Дворцового управления. Наконец, мы должны были поставить подмостки для публики в день въезда и раздавать билеты. <…> Голова шла кругом.

Еще до праздника предстояло на другой день после коронации торжественною депутацией подносить государю хлеб-соль. Я полагал, что от имени Москвы придется сказать несколько слов, и желал, чтобы эти слова имели некоторое значение. Набросив проект краткой речи, я показал его Щербатову и Самарину. Мы тщательно взвесили все выражения. Однако я не считал возможным сказать что бы то ни было, не заручившись заранее согласием государя. Поэтому в самый день приезда императорской фамилии в Петровский дворец я поехал к Рихтеру. Не зная, застану ли я его дома, я в письме к нему изложил побуждения, руководившие мною. Но он меня принял и тут же, прочитав письмо и речь, передал то и другое Воронцову, который в эту минуту шел к государю. <…>

Вскоре по возвращении домой я получил официальное уведомление, что государю не угодно, чтобы при поднесении хлеба-соли произносились какие бы то ни было речи. Приказ, по-видимому, был отдан уже накануне, ибо бумага была помечена предшествующим числом. Граф Толстой догадывался, что могут что-нибудь сказать, и хотел это предупредить. Мне это было все равно, ибо до сведения государя было уже доведено то, что я хотел высказать, а это было все, что требовалось. На следующий день я встретил князя Долгорукого на вечере у Гирса. «А вы опять обратились к государю помимо меня!» – воскликнул он с неудовольствием. «Я, князь, не хотел ставить вас в ложное положение, – отвечал я. – Если бы я мог прямо через вас испросить волю государя, я был бы очень рад; но вы знаете, что просьба опять пойдет через министра внутренних дел, а это не может быть приятно ни для меня, ни для вас. Поэтому я и избрал другой путь».

Ввиду столь недавних злодеяний все опасались за въезд. И точно, немудрено было из несметной толпы, наполнявшей подмостки, окна и крыши, бросить маленькую бомбу. Об этом ходили тревожные слухи. Однако все обошлось благополучно. Въезд был торжественный и великолепный: раззолоченные кареты, запряженные цугом, придворные и сановники в великолепных мундирах, пышно одетые дамы, разнообразные войска в полной парадной форме, азиатские инородцы в своих пестрых и оригинальных костюмах и при этом звон колоколов и массы ликующего народа – все это представляло зрелище, какое редко удается видеть. И как напоминание о всех великих эпохах русской истории, по всему пути между убранными зеленью арками расставлены были по мысли и рисункам Шервуда красивые, украшенные флагами хоругви, с портретами замечательнейших русских государей, св. Владимира, Александра Невского, Калиты, Дмитрия