Александр III - Коллектив авторов

переезде императорской семьи в Гатчину, где два-три человека завладели привилегией развлекать и защищать монарха. Шувалов прямо объявил этим господам, что считает это неестественным; тогда его спросили, возьмет ли он на себя ответственность сказать императору, как недавно Игнатьев, что тот может возвращаться в Петербург. На это Шувалов ответил: «Я сказал бы императору не „Vous pouvez retourner“, но „Vous devez retourner“[78]. Правитель России не имеет права уединяться в сельской глуши, словно английская королева». Я думаю, что люди, ответственные за охрану императора, боятся грозящей ему опасности и стремятся защитить от нее и его, и, прежде всего, себя; по-человечески их поведение понятно, но, конечно, оно далеко от героического. Вероятно, они рассчитывают на то, что в России ничто не продолжается долго, периоды пожаров и заговоров сменяются затишьем, и точно так же будет и с нигилистами; наверное, в этом есть доля истины, и моя единственная надежда на прекращение эпидемии убийств покоится на том, что русские в зле так же непоследовательны, как и в добре. <…>

16 января. У меня был Гире; вели продолжительную конфиденциальную беседу. Я сообщил ему о постановлении Берлина, где имеются выдержки из сообщений наших полицейских агентов в Лондоне и Париже. Они утверждают, что нигилисты готовят покушение на императора Александра и всю его семью; причина подготовки нового злодеяния в том, что нигилисты опасаются краха своего дела (которое и возможным-то стало лишь из-за попустительства образованных классов), в случае если царь решится принять конституцию. <…>

12 февраля. В последние дни несколько раз беседовал с Победоносцевым; давно уж я не встречал в России человека, отличающегося столь непоколебимыми убеждениями, как этот господин. Хорошо образованный, красноречивый, признанный в юриспруденции авторитет, он тем не менее производит впечатление анахорета, для коего, лишь речь заходит о ритуальных вопросах, перестает существовать и государственное и народное право. Пытаясь понять, как отзываются во мне самом слова этого человека, я вынужден признать, что они, видимо, не могут не производить впечатления на императора, когда тот, ежечасно подвергаемый опасности смерти, не видит рядом с собой бескорыстного и справедливого советчика. Любая сильная убежденность, пусть даже односторонняя и ошибочная, не может не накладывать отпечатка на медиума, у коего отсутствуют в данный момент ясные представления и воля. Но эта убежденность г<осподи>на Победоносцева носит характер критики нимало не созидательной; таким образом, много разумного из-за его вмешательства не находит себе дороги. «Он может иметь дело лишь с херувимами» – так отозвался недавно в разговоре со мной граф Игнатьев об этом странном святом. <…>

19 и 20 марта. <…> Накануне дня рождения императора великая княгиня Constantin 5 давала парадный обед, на который кроме нас, генерала Вердера и секретарей были приглашены Гире и некоторые другие. Не скрою, требовалось некоторое мужество, чтобы пойти на демонстративный шаг [организовать обед], не дожидаясь решения императора о традиционном парадном приеме в честь своего дня рождения, и решение это [несмотря ни на что организовать прием], по всей вероятности, далось императору нелегко; лишь в последний момент, когда у гофмаршала едва достало времени сделать необходимые приготовления, последовало высочайшее распоряжение; г<оспо>жа Нарышкина рассказывала, что ее супруг разбудил ее в 2 часа пополуночи и усадил надписывать пригласительные билеты, а некоторые компоненты блюд прибыли из Парижа всего за два часа до начала обеда. Празднество у великой княгини было устроено со всей возможной тщательностью и потому оставило очень приятное впечатление; в проникновенных выражениях, исполненных чувства преданности и почтения, великая княгиня пожелала здоровья императору.

22-го [марта] в посольстве для поздравлений явилось людей более, чем когда-либо в прежние годы; были почти все великие князья, граф Игнатьев и генерал Обручев. В 4:15 мы отбыли в Гатчину к парадному обеду; едва войдя в здание дворца, я сразу заметил, как сильно в лучшую сторону изменился порядок там с тех пор, как должность гофмейстера принял Emanuel Нарышкин. Во время обеда я сидел справа от императрицы; она с признательностью отзывалась о деятельности Гирса; я подчеркнул в разговоре с императрицей, как важно было бы, чтоб верный и бескорыстный слуга их величеств обрел наконец и внешние атрибуты своей многотрудной должности, блестяще исполняемой им вот уже скоро шесть лет, и как благотворно это отразилось бы на уважении, питаемом к нему и нами, дипломатами, и его коллегами. <…> Император обратился ко мне с тостом: «Je bois a la sante de s<a> m<ajeste> l'empereur d'Allemagne, mon meilleur ami et allie; que Dieu le preserve encore de longues annees pour le bohneur de son propre pays et pour la tranquillite de 1'Europe![79]

Когда все уже встали из-за стола, я поблагодарил императора за эти прекрасные слова, и он сказал мне, что они исходили из самого сердца, и, кроме того, выразил надежду, что эти мысли и настроения разделяют и у нас. <…>

5 апреля. Для глумливых и отчасти даже противозаконных нападок Игнатьева на евреев я не нахожу другого объяснения, кроме как стремления любым способом скандализировать общество и направить его дурные страсти на чужаков. Впрочем, когда пытаешься дать оценку происходящему здесь, следует заранее отказаться от надежды понять действия, предпринимаемые правительством, и мотивы поведения различных общественных слоев. <…> Здесь лишь один девиз: «Будем пить и жрать, потому что завтра умирать». К «пить и жрать» надо было бы добавить еще «и в карты играть!». Кому бы из знакомых мне помещиков, чиновников, генералов, в столице и в провинции, я ни задавал вопрос, почему бы людям благородным, достойным, влиятельным не попытаться каким-либо образом объединиться и что-либо предпринять, устно ли, письменно, чтобы как-то обезопасить свое положение, в ответ всякий раз я слышал «Нет!», а когда затем спрашивал: «Но чем же они, в таком случае, занимаются?» – мне отвечали одно и то же: «Играют!». О чудовищной серьезности положения здесь никто не имеет ясного представления, к сожалению, как и в Гатчине; Победоносцев печется о небесах, Катков – о народе, Игнатьев направляет воды Ахерона, остальные, ни о чем не помышляя, живут без всяких забот. <…>

6 мая. <…> Иногда устаешь писать о России, а еще более читать различные статьи о ней, где нет и следа поиска той объединительной героической силы, могущей противопоставить себя процессу разложения, происходящему в крупнейшем государственном организме мира. Над восьмидесятимиллионным народом глумится несколько сот тысяч бюрократов; преувеличением было бы говорить о прямом насилии или грабеже, да и слишком много чести для «чиновников»; это не жестокость, но хитрость и отличное умение использовать все выгоды своей должности для корысти, путем ли незаконных трат, созданием ли таких обстоятельств, при коих им