Александр III - Коллектив авторов

8 апреля. Формой, соблюдение коей очень важно и в частной жизни, а уж в дипломатическом общении совершенно необходимо, полностью пренебрегают в России; традиции хорошего тона до основания забыты. Три или четыре дня спустя после ужасного события я как дуайен[75] дипломатического корпуса обратился к государственному секретарю Тирсу с просьбой разрешить нам, представителям европейских держав, лично выразить их величествам наши соболезнования и добрые пожелания. Прием был в конце концов назначен на сегодняшний день, то есть на последний день перед уже решенным переездом императорской семьи в Гатчину. Их величества держались очень достойно и одновременно просто, и, окружив их, мы забыли о некотором недостатке подобающей случаю галантности, замеченном нами ранее. У двери, через которую вошли их величества, стояли камердинер в галстуке весьма сомнительной чистоты и лакей в гамашах и заношенной ливрее без малейшего намека на траур; за нею слышались крики играющих детей, оттуда выглядывали любопытные физиономии; в зал, где проходил прием, на несколько секунд явились также мопс и шпиц умного вида. В приемной императора я встретил графа Игнатьева и поздравил его с назначением министром государственных имуществ; оказывается, царь желал видеть его министром народного просвещения, но Игнатьев решительно отклонил сие, и тогда император вынудил его встать во главе названного министерства. Каким же рисуется мир человеку, коему могла прийти в голову мысль препоручить графу Игнатьеву воспитание молодого поколения?

12 апреля. Граф Кальноки был у меня вечером и рассказал некоторые подробности первого дня, проведенного их величествами в Гатчине. Grand Marechai[76] все приготовил наилучшим образом для приема высоких особ – ужин, свиту, но император ничего и слышать об этом не пожелал; надел австрийскую блузу, ужинал только со своей семьей, после лег в шезлонг, курил сигареты, никого не принимая и не читая. Впрочем, в его окружении никого и нет, с кем можно было бы говорить о чем-либо серьезном.

22 апреля. Император по-прежнему в Гатчине; оттуда мало что слышно, лишь от принца Альтенбургского, который меня иногда навещает, я узнаю кое-какие курьезные мелочи. Наиболее важная новость следующая: 20 марта в Аничковском дворце состоялось совещание под председательством императора 2; обсуждалось решение, принятое почившим императором прямо перед смертью, о созыве делегаций от земств. Министр внутренних дел настаивал на исполнении этого решения, но не смог найти достаточной мотивировки и защититься от нападок восьмидесятилетнего графа Строганова и что-либо противопоставить страстной речи обер-прокурора Священного синода. Граф Валуев говорил мне, что проект этого решения исходил вовсе не от Лорис-Меликова, а от Абазы. Последний тоже пытался сказать свое слово, но, кажется, не произвел большого впечатления. Г<осподи>н Сольский, устав наталкиваться на полнейший отпор графа Строганова и г<осподи>на Победоносцева даже при всех сделанных им уступках, потребовал наконец от них предложить со своей стороны нечто позитивное. Этого сделать они не смогли, и совещание закончилось, таким образом, без какого-либо результата.

27 апреля. <…> Их величества уже 17 дней в Гатчине; император ни разу за эти дни не появлялся в столице. Генерал Трепов был у вел<икого> кн<язя> Владимира и просил его убедить брата появиться перед войсками; это уж во всяком случае необходимо. Вчера обнародован факт весьма сомнительного характера: князь Ливен получил некогда в дар от покойного императора лес; нынешний император сместил его с поста главы Министерства лесных угодий и вынудил его вернуть дар в казну. Первое верно, второе – нет. Взяв в качестве примера сей прецедент, кто-либо впоследствии может вознамериться провести ревизию всех императорских земельных даров, и это приведет к великому судилищу над классом, кой вот уже двадцать лет роскошествует, не обременяя себя властью, и богатеет, не трудясь; нельзя сказать, чтоб суд сей был им не заслужен, но и не следовало бы императору нынешнему подвергать сомнению верность прежних высочайших решений, если он сам не хочет лишиться власти. <…>

14 мая. <…> Время, прошедшее с того дня, как я в последний раз писал в этой тетради, было весьма оживленным в политическом отношении. 5-го имел беседу с Валуевым; спрашивал его, слышал ли он что-либо о совещании 3-го; он ответил отрицательно; на совещание это он не был приглашен, из чего сделал вывод, что предвидятся перемены, в коих ему не найдется места. «Я слишком европеец, – сказал он, – посему никак не могу согласиться с идеей насильственной русификации».

8-го был парадный прием у нас и 10-го – у графа Кальноки; все, с кем я встречался, считают утверждение программы Лорис-Меликова за дело решенное. <…>

11-го их величества прибыли из Гатчины в столицу; парад прошел благополучно и быстро; после него император отправился к завтраку во дворец тяжелобольного герцога Ольденбургского, оттуда в Зимний дворец, где вручал депутациям полков, командиром коих является, части униформы своего отца. Из Зимнего дворца их величества поехали в часовню на Екатерининском канале. В этот момент стали распространяться слухи о странном манифесте, в коем император объявляет, что не поступится своими правами самодержца. Всех очень удивило это известие, ибо слухи, ходившие о состоявшемся 3-го числа в Гатчине совещании 3, говорили совсем о другом. Манифест написан в поповском эпистолярном стиле Победоносцева; непонятно, что это: либо только проповедь, либо программа к действиям, – тогда все прекрасно. Таковыми (действиями) должны быть в первую очередь учреждение Особой комиссии по безопасности и образование отдельного министерства, которое возглавил бы человек консервативных взглядов, например граф Шувалов.

18 мая. <…> Создание «империи правды», возвещенное Александром III в Манифесте, инаугурировано назначением министром внутренних дел известного лжеца. Граф Игнатьев, однако ж, является личностью выдающейся не только в области псевдогосударственности, он полон идей, ловок, деятелен, умеет с любым найти общий язык и привлечь к делу людей лучших, чем сам. Для меня же наиболее важным предметом в моих размышлениях является вот что: в делах внутренних император во всем следует советам Победоносцева и московских политиков Каткова и Аксакова; как только позволят обстоятельства, их мнение будет решающим и в вопросах политики внешней. Гире совершенно со мной в этом согласен.

26 мая. <…> Переговоры с Берлином и Веной идут медленно, но (мнение Гирса) все же подвигаются к цели. Не могу скрыть, что этим важным вопросом и в Вене и здесь занимаются вяло… Ни там, ни здесь не стремятся к истинному согласию. <…> Император Александр пока придерживается линии своего отца; но недавно им были произнесены такие слова: «Не значит ли все это, что соглашение с Австрией вовсе невозможно?» <…>

12 июня. У князя Горчакова; старик старался всячески подчеркнуть свое восхищение императором: «Он русский, –