Александр III - Коллектив авторов

встречен унынием и каким-то раздражением: не мог и я ожидать такого безумного ослепления. Зато все здравые и простые люди несказанно радуются. В Москве ликование, – вчера там читали его в соборах и было благодарственное молебствие с торжеством. Из городов приходят известия о всеобщей радости от появления манифеста. Слышно, что из Москвы готовится благодарственный адрес вашему величеству.

Лишь бы только не замедлили теперь явственные знаки той политики, которая возвещена в манифесте. Теперь подступили люди новые, во всяком случае с прямою и честною мыслью, которые не будут говорить одно, а думать другое. Гр<афа> Игнатьева вы изволите знать, а Островский подлинно честный человек и с сердцем. <…>

Время тяжкое. Я не успокоюсь, покуда здесь еще остаются и граф Лорис-Меликов, и Абаза, и великий князь Константин Николаевич. Дай бог, чтобы все они ушли и разъехались как можно скорее. Толки в обществе улягутся, как скоро сделано будет решительное действие, не допускающее возврата. Но сегодня уже распространился слух в городе, что все вновь переделалось, что Л<орис>–Меликов и Абаза остаются на своих местах. Надобно спешить, чтобы положить конец этой смуте.

Боюсь еще, как бы граф Игнатьев не разошелся с Барановым, если они не поймут друг друга. Это будет бедствие, и Игнатьев останется без рук в деле первой важности. Баранов в эту минуту необходим; к счастью, он, кажется, сошелся и с новым директором полиции, Плеве. Трудно представить себе, чтобы кто-нибудь мог теперь заменить его.

Простите, ваше величество, за все мои писания. Они вызваны одной заботой об вас, не дающею мне покоя.

Вашего императорского величества верноподданный

Константин Победоносцев.

Петербург. 4 мая 1881.

[Заметка для памяти]

Рассуждали много, и все вертелось около учреждения quasi-конституционного. В<еликий> к<нязь> Владимир в конце выразился, что надо отложить дело.

Когда вышли, Набоков заявил новость о манифесте и прочел. Взрыв негодования. Абаза, выходя из себя, кричал: надо остановить, надо требовать, чтобы государь взял назад это нарушение контракта, в который он вошел с нами…

Тут Лорис-Меликов остановил его.

Тут Абаза с азартом сказал: «Кто это писал этот манифест?»

Я выступил и сказал: «я».

Минута драматическая. Я поспешил уехать.

Любопытно, что после этого многие отворачивались от меня и не подавали руки. Негодовал сильно Набоков.

Все это происходило на Фонтанке, в кабинете Лорис-Меликова.[72]

[Без даты]

Дневник

Г.-Л. фон Швейниц

1881

13 марта <…> В мой кабинет ворвался дворецкий Гес с сообщением, что в императорскую карету бросали бомбы, император ранен. Я тотчас помчался в Зимний дворец; на площади стояло несколько сот человек; меня не пропускали, попасть во дворец мне так и не удалось. Я поехал к генералу Трепову узнать подробности, затем вернулся домой, чтобы отправить телеграммы. О смерти императора я узнал от графа Валуева. <…> Приходили многие мои коллеги, которые оставались целый вечер, были все представители посольства. В городе не было заметно никакого особенного волнения, лишь перед Аничковским дворцом стояли люди и тупо взирали на окна; просторная площадь у Зимнего дворца была почти пуста; по Большой Морской прогуливались, весело болтая, как это обычно бывает в воскресенье. Никаких прокламаций; на улицах не видно и военных. <…>

19 марта. <…> Почившему императору довелось еще при жизни увидеть, как последствия прекрасно задуманных им реформ обернулись против него же; Господь все же уберег его от разочарования, призвав к себе прежде, чем созрели наихудшие плоды милютинской военной реформы. Будем надеяться, что преемнику почившего императора удастся предотвратить ее последствия, и он сумеет возродить преданность династии в офицерском корпусе, большая часть коего воспитана в милютинских военных гимназиях, и тем самым спасет армию от окончательного превращения в народное ополчение.

Изложив свой взгляд на столь печально закончившийся период правления, я не могу не задать себе вопрос: что же должен предпринять новый император в тех обстоятельствах, что сопутствуют его восшествию на трон? Повторю, что репрессии, учитывая характер государя и отсутствие органов, годных для их проведения, кажутся мне средством неподходящим. В бытность свою престолонаследником Александр III не смог привлечь в свое окружение ни одного сколько-нибудь значительного лица; возможно, теперь все переменится, но по сию пору рядом с императором нет ни одного человека, которому он мог бы доверять и на чью поддержку мог бы рассчитывать. Пока кажется, что он желал бы сохранить графа Лорис-Меликова и г<осподи>на Абазу; это возможно, но лишь на какое-то время и ценой уступок. Мне кажется вероятным, что государь пойдет на это; я склонен думать, что программу, подготовленную и разработанную почившим императором, должно привести в исполнение. Вероятно, тут возможно, mutatis mutandum[73], нечто сходное с нашим соединенным ландтагом 1847 г.[74]

В конце своих размышлений я не могу не сослаться на очень важное заверение Гирса, подтвержденное им письменно: император совершенно тверд в намерении не менять линии внешней политики в отношении нас и Австрии, коей придерживался его почивший отец в последние годы; при этом он следует не только заветам своего отца, но и собственному убеждению. Надеюсь, что Гире останется советником государя во внешних делах продолжительное время; личность министра иностранных дел ныне станет важнее любой другой, ибо юный монарх далеко не так опытен в дипломатии, да и никогда не проявлял к ней такого интереса, как его незабвенный отец.

20 марта. Вчера, в теплый солнечный день, при сильном ветре, в три четверти одиннадцатого погребальная процессия отправилась в свой путь от Зимнего дворца. Император следовал за гробом; полный достоинства, с мужественной выправкой; за ним великие князья; на путь до крепости длиною всего в пять верст потребовалось более двух часов. Дипломатический корпус собрался у крепостной церкви. Ожидалось, что церемонию похорон будут сопровождать беспорядки, недопустимые при подобных мероприятиях, если бы речь шла и не о столь высокой персоне. Были предприняты разнообразные предохранительные меры. <…>

21 марта. <…> Вероятно, каждому, кто внимательно следил за внутренними делами России в последние годы и кто пусть не удивлен, но безусловно глубоко потрясен ужасным провалом попыток Лорис-Меликова привести общество к успокоению, приходит в голову одна и та же мысль: император теперь должен уехать в Москву! Действительно, теперь можно выбирать лишь между двумя вариантами: европейские реформы Петербурга или автократия Московского царства. Газеты Северной столицы, лишь за одним исключением, требуют либеральных реформ и с насмешкой отвергают предложение Каткова и Аксакова о переезде правительства в Москву. Я согласен, что в предложении сем есть разумное зерно, но не верю в его исполнимость; это было бы слишком неудобно. Тем не менее снова и снова задаешь