Александр III - Коллектив авторов

вынужденно дают взятку для того, чтобы они выполнили свой служебный долг или же, наоборот, им пренебрегли. Чернь терпеливо сносит такое положение, да и общество не торопится выразить свое презрение. <…>

4 июня. Лигово [на даче]. <…> Ни одно из многочисленных начинаний графа Игнатьева на посту министра не привело к какому-либо результату; даже травля евреев не принесла успеха. Теперь он вынужден искать что-то новое. «Новое время» заговорило с его слов о Земском соборе. Катков тотчас же ответил в самых резких выражениях. Сейчас вступил Победоносцев; я думаю, он нашел бы способ внушить императору, что принципы, провозглашенные апрельским (1881) манифестом, видимо, вполне соединимы с идеей Земского собора, созывавшегося при прежних царях, даже при Иване Грозном; но пока кажется, что Победоносцев жаждет объединиться с Катковым против Игнатьева и Аксакова. Граф Шувалов уверен, что император не согласится на этот шаг. На мой взгляд, не стоило бы так легко отказываться от идеи, осуществление коей в той или иной форме многим видится единственным мирным способом выхода из нынешней смуты. <…>

13 июня. По возвращении с верховой прогулки с Вильгельмом мне был передан егерем прибывший из города портфель; в нем содержалось официальное письмо, извещавшее, что Игнатьев по причине нездоровья подал в отставку и министром внутренних дел назначен граф Дмитрий Толстой. Бывший министр народного просвещения – орудие в руках Каткова и при этом является фигурой не только не популярной, но просто-таки ненавидимой. «Отцу лжи»6 не изменили ни его искусство, ни счастье; искусство в том, что после всех своих фокусов он сумел достойно отступить, развернув при этом знамя либерализма со словами «Земский собор»; счастье же его в том, что на его место заступает личность крайне непопулярная и оттого контраст будет особенно выгоден для ушедшего.

14 июля. Граф Игнатьев пожертвовал своим постом не какому-либо принципу; он просил об отставке или потому, что понял невозможность для себя и далее исполнять эту должность, или потому, что момент для ухода нашел крайне для себя выгодным. То, что император тотчас согласился на его просьбу об отставке, объясняется тем, что чаша переполнилась, и, кроме того, монарх, имеющий крайне ограниченный круг приближенных лиц, сумел наконец понять, что он остался единственным, кого могли провести интриги Игнатьева. Месяц назад министр внутренних дел предложил на рассмотрение императора свой проект созыва в Москве, по старомосковскому обычаю, Земского собора, в ознаменование коронации. Сам по себе проект сей не вызывает возражений; возможно, это единственный выход из лабиринта. Все зависит лишь от того, из кого будет составлено это собрание и какими оно будет облечено полномочиями; вероятно, проект Игнатьева, опубликованный Катковым, был слишком фантастичен; император, получив его, прочел и обсудил с несколькими своими советниками – Победоносцевым, Островским и Деляновым; все трое высказались решительно против, и, таким образом, вопрос был закрыт; судьба отвергнутого проекта графа Игнатьева беспокоила мало. Тут в аксаковской газете («Русь») появляется статья о Земском соборе, игнатьевское «Новое время» выступает с критикой, а Катков обрушивается на статью с уничтожающими грубостями. Из-за сей полемики дело получило совершенно новую окраску. Отклонение императором какого-либо предложения своего министра – дело совершенно обыкновенное, касающееся лишь их двоих. Когда же министр открыто оповещает публику о попытке осуществить ее страстную, питаемую всеми мечту, но [при этом заявляет о] невозможности преодолеть сопротивление трона, – это уже нечто совсем другое, и именно на сию сторону дела было обращено высочайшее внимание. Характерная деталь происшедшего: Победоносцев упрекал графа Игнатьева в том, что такое важное мероприятие, как созыв Земского собора, он пытался устроить за спиной своих коллег; граф в ответ на этот упрек напомнил обер-прокурору Священного синода некрасивую историю с апрельским манифестом, когда тот поступил точно таким же образом.

Два года назад граф Лорис-Меликов в разговоре со мной назвал самым значительным своим достижением смещение графа Толстого, «аше damnee de Katkow»[80]; узнав о его отставке, люди обнимались на улицах; подобно пасхальному «Христос воскресе!» люди, встречаясь, говорили друг другу: «Толстой смещен!» О том же и в еще более сильных выражениях писали в те дни газеты. Именно этому человеку телеграфировал император 11-го вечером, велев прибыть на следующее утро в Петергоф. Граф был поражен предложением императора, напомнил ему о своей непопулярности и открыто объявил, что и впредь не намерен ее искать. Ответ императора был: ему это известно, – ив качестве подтверждения того, как мало значения он придает пресловутой популярности, его величество привел свой отказ от очевидного шага, какой предлагался ему для ее обретения. Граф Толстой изложил императору свою программу; она – полная противоположность всему, что свершалось здесь в последние десять лет. Граф прямо заявил, что не мыслит себе императора вне связи с дворянством и не приемлет лозунга «Царь и народ». Царь со всем согласился. Никто не поручится нам, что через год, много два, он не одобрит и предложения Черняева! <…>

К вопросу о переговорах исполнительного комитета «Народной воли» с добровольной охраной

В. К. Дебогорий-Мокриевич

Летом 1882 года, когда я уже совсем собрался уезжать из Парижа в Марсель, откуда с ожидавшим меня там Н. Судзиловским мы должны были отправляться дальше в Константинополь, я вдруг получил телеграмму от Михаила Петровича Драгоманова: он звал меня в Женеву «по очень важному делу». <…>

В Женеве на квартире Драгоманова я был представлен какому-то господину, со своей стороны рекомендовавшемуся мне под польской фамилией, которую с точностью не могу теперь припомнить[81]. Так как, по его словам, у него в Петербурге имелось где-то гидротерапевтическое заведение, то я буду называть его просто «Доктором», хотя был ли он на самом деле доктор или нет, я этого утверждать не могу. То был человек на вид лет около сорока, полный, белобрысый, в золотых очках. С первых же слов он заявил, что состоит членом организации «Добровольной охраны», во главе которой стоит Шувалов 1 (при этом, помню, он подчеркнул имя Петра Шувалова в отличие от какого-то другого Шувалова), и что приехал он из Петербурга за границу с тою целью, чтобы отыскать пути к «Исполнительному комитету» для вступления с ним в соглашение. На вопрос, что за организация «Добровольная охрана» и каковы ее цели, – Доктор рассказал, что в правительственных, придворных кругах существует два течения – враждебные, борющиеся между собою, – реакционное и либеральное – и что либеральное течение, поставившее своей целью проведение конституционной реформы в России, именно и создало организацию «Добровольной охраны»; а самое название «охраны» организация присвоила потому, что ближайшей задачей своей ставит охрану царя