Александр III - Коллектив авторов

восклицал князь в разговоре со мной, – до кончиков ногтей; он пьет только квас!» Пока не последовало никаких определенных распоряжений императора о том, остается ли Горчаков канцлером, и о том, что он продлевает срок его полномочий, как это принято; то есть все остается по-старому; князь получает 40 000 рублей годового содержания, имеет сотню комнат, путешествует за границей и читает романы, а Гире продолжает трудиться по-прежнему, то есть без [определенного] чина, прибавки к годовому содержанию и годной для житья квартиры 4. <…>

10 июля. Александр III уже четыре месяца на троне, и я пока не смог сделать никаких выводов о характере его правления ни по тому, что он совершил за это время или, наоборот, чем пренебрег, ни по тому, кого он предпочел или, наоборот, послал в отставку; до сих пор мне не ясен ни личный характер «самодержца», ни система его взглядов, но так же мало ощущается и влияние кого-либо, советующего ему; в общем, можно предположить, что вовсе нет ни характера, ни системы, ни руководящей воли. При общем честном стремлении способствовать добру и не допустить зла, насколько это возможно без особого напряжения физических и душевных сил, император как отличный семьянин может уже служить добрым примером для своего народа; но это то воздействие, которое требует продолжительного времени; нынешняя же ситуация требует быстрого и мощного вмешательства самодержавных принципов, к тому же так помпезно заявленных; [поскольку этого нет], то всеобщее недовольство растет день ото дня. Здесь теперь много говорят о простосердечии нового правителя, но пусть даже к достоинствам хорошего семьянина прибавятся достоинства бесхитростного человека, все это, однако ж, еще не дает нам никаких гарантий; при недостаточном знании людей и неопытности в делах император в какой-либо критический момент может быть побужден к действиям, последствий которых не предвидит, о которых потом, возможно, пожалеет, но ничего уже не сможет изменить.

12 июля. Сегодня в Петергофе имел беседу с Гирсом, длившуюся несколько часов; он намекал, что есть намерение – правда, пока весьма неопределенное – встречи императора Александра с нашим императором, в случае если последний во время осенних маневров остановится невдалеке от русской границы. <…>

5 декабря. Граф Кальноки сегодня покидает Санкт-Петербург, увозя с собой, если я не ошибаюсь, впечатление, что внутренние дела России безнадежны, армия вследствие дурной дисциплины и неумелого командования деградирует, а руководство внешней политикой находится пусть и в благородных, но слабых руках. В последнее время он имел возможность убедиться в доверии и уважении, питаемым их величествами к государственному секретарю Гирсу, но не может заблуждаться относительно того, что граф Игнатьев и московская партия, как и прежде, всячески противодействуют его политике, а методы их противодействия будут наносить менее вреда лишь в том случае, если при прежнем Министерстве иностранных дел дела внутренние перейдут в другие руки, причем в скором времени. В моих последних беседах с графом Кальноки я старался всячески подчеркивать, что те печальные впечатления, кои получает сейчас в Петербурге иностранец, не должны привести к недооценке русской мощи; она, на мой взгляд, в целом или, если можно так сказать, в смысле грубой силы все та же; лишь престиж ее слегка пострадал по вине неумелых дипломатов и военных; и людей, и вооружений, да и денег все еще достанет на то, чтобы пойти на глупые и преступные авантюры, стоит лишь сломить добрую волю нынешнего властителя. Для начала денег хватит, хоть, возможно, затем возникнут затруднения; хватит их пока и для того, чтобы поддержать неспокойные слои в славянских странах. На мой взгляд, до тех пор, пока внутренняя политика здесь находится в столь диаметральном противоречии с внешней, наша задача заключается в том, чтоб сохранять в вопросах последней нашу превентивную доверительность, но ни в коей мере не забывать о кознях, чинимых через первую. <…>

1882

4 января. Десять месяцев, прошедшие со дня убийства императора Александра, кажутся десятью годами, когда видишь, как много потерял престиж монархии за это время. Пугающее равнодушие к смерти прошлого монарха, обидное безучастие к судьбе нынешнего доказывает, что такие понятия, как отношение вассала к суверену, чувство пиетета в отношении династии суть в России неизвестны. Единственный существующий здесь импульс к действию – это желание что-либо приобрести и страх что-либо потерять; но теперь уже не ждут, как бывало, благ от короны; добродетели нынешнего царя, его экономность, его нежелание выдвигать недостойных вредят ему так же много, как и ошибка, совершаемая им, когда он не спешит приблизить достойных.

Оба министра, кои пользуются здесь особым влиянием, натуры прямо противоположные; один не имеет никаких принципов, никаких убеждений, алчен и стремится лишь к увеличению власти, популярности, при этом умен и находчив, неистощим в изобретении новых приемов в своих действиях, искушен в знании человеческой природы; другой бескорыстен, цель его борьбы – благо, и благо божественное он ставит выше ценностей земных; но при этом он человек весьма ограниченный, образован, но не обладает ни малейшим пониманием как физических, так и духовных нужд народа. Между ними двумя, Игнатьевым и Победоносцевым, – «самодержец», изолировавший себя от мира; за ними стоят, используя их как свои безответные орудия, московские журналисты, поносящие все существующие государственные институты, органы правления, чиновничество, методично уничтожающие авторитет государства, – короче, как они это называют, жаждущие убрать все преграды меж царем и народом.

Император, похоже, охотно внимает всем этим крикам. Обреченный ежечасно опасаться за свою жизнь, зная о существовании многочисленных врагов, которые хотят выместить на нем свою ненависть за грехи его бюрократии, монарх может найти утешение лишь в любви простого народа. Сей действительно привязан к своему царю, видит в нем своего защитника от угнетения и ждет, чтобы он отнял землю у помещиков и передал ее крестьянам. Не следует переоценивать пользу этой любви крестьянской массы, и корыстной и инертной, в деле восстановления государственного порядка, практической политики, общественной безопасности и финансов. Дворянство совершенно бессильно, бюрократия дискредитирована, так что необходимо было бы иметь какое-то среднее звено, уважаемое высшими и способное оказать влияние на низших, но возможности к созданию этого среднего звена отсутствуют, как, впрочем, и воля.

Здесь всегда ищут средства, кои могли бы помочь сразу; но таких не существует; два года назад энергичные, последовательно проводимые репрессии все же обеспечивали спокойствие и порядок и вдобавок создавали запас времени, необходимый для проведения консервативных реформ. <…>

12 января. Два раза охотился на Охте с Шуваловым, имел с ним очень интересные беседы; недавно его посетили две гатчинские «gros bonnets»[77]; разговор наш зашел о том, что граф вообще думает о