Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

вновь станет магнитом, организующим вокруг себя интеграционные процессы, будет не оставлять и отступать, а признавать и оберегать. Её сердце вновь станет работать на расширение, и черты той самой Великой эпохи проявятся в настоящем, а героическое начнёт отсвечивать в самых простых людях, как это и происходит на Донбассе.

В 2014 году появление его стихотворного сборника было, безусловно, знаковым событием. Состоялось то самое называние явлений и вещей, как это было, когда в перестроечную Москву приехал «иностранец» и моментально постиг всю суть происходящих процессов.

В 2014 году Лимонов говорил «вялой» Руси, «задремавшей в прохладе»: «Иди! Вмешайся! Озверей!» Его диагноз в переломный год новейшей отечественной истории звучал: «Заснула Русь без сновидений», но с многоточием в конце, которое свидетельствовало об отсутствии обречённости.

Заснула в перестроечные годы, которые писатель Валентин Распутин называл «угарными», когда в этом угаре у людей происходит невиданное помрачение умов, они лишаются здравого смысла, теряют ориентацию.

В эпилоге книги «Иностранец в смутное время» лимоновский герой рассказывает своей женщине сказку «о сильном и могущественном народе», который в ситуации отсутствия «реального мускулистого врага» заскучал и стал прислушиваться к альтернативным голосам, рассказывающим всю «правду» о его житье-бытье и истории. Прислушался настолько, что пришёл к выводу о собственной порочности. Свою историю этот народ стал воспринимать за несправедливое насилие и цепь преступлений. Помимо внешних сил в деле этого переосмысления или выверта проявляли немыслимое усердие и старание образованные люди, интеллигенция.

В результате этого кризиса «менталитетной сферы» народ «перестал быть Великим». Потому как поверил в ложь и стал жить ею, а также начал «стремиться к абстрактной стерильной справедливости». Беды будут и дальше выпадать на его долю, а сам он будет мельчать, пока не поймёт, что «сила и есть высшая справедливость…»

Лимоновский герой наблюдал и описывал, как у всех на глазах сама история страны превращается в синоним преступления. Производился небывалый и разрушительный эксперимент по внушению исторического нигилизма, через который возникало отторжение людей от своей страны. О нём ещё в 1988 году предупреждал Юрий Бондарев, говоривший о нигилистической критике, что «пришло её время безраздельно властвовать над политикой в литературе, над судьбами, душами людей, порой превращая их в опустошённые раковины».

Лимонов фиксировал, как постепенно разрушенная большая страна превращается в образ нашего «Древнего Рима».

Но в противоположность этой инерции возникает и другая сила.

«Плебеи с ружьями в шинелях, / Озлясь, историю творим», – писал Лимонов в тот переломный год, когда история стала возвращаться, выстраивая единый цивилизационный путь.

«Озлясь»… Об этом также есть в романе Прилепина. Как и в новейшей нашей истории, на первый план которой выходят в том числе и «плебеи с ружьями», ставшие костью в горле нигилистического культурно-исторического выверта.

«Я пожалел, что эту книгу написал не я. Прилепин меня опередил», – говорил о «Санькя» Эдуард Лимонов.

Правда, в 2019 году он уже писал, начав конфликтовать с Прилепиным, что «книга Прилепина “Санькя” – это не о нацболах. Это о “завтравцах” скорее, то есть о тех, кто тусовался вокруг газеты “Завтра”. В “Санькя” много соплей и слёз, и поповщины, и сентиментальности, а нацболы всегда были современны, грубы, не сентиментальны». Он также добавлял, что «среди нацболов всегда было мало верующих. Православие фактически считалось синонимом ханжества. Так что это не мы в “Санькя”. Внутри нацболов такое мнение было и даже преобладало. Так что…».

Это и нацболы тоже, но и не только они. Скорее, их можно назвать словом «ополченцы». Оно кристаллизуется и станет общеупотребительным позже. Многие нацболы станут ими.

Слово Сергею «Сиду» Гребневу: «Нацбол и есть ополченец изначально. Как Лимонов задумывал. Первые нацболы – студенты, зачитывающиеся и увлеченные кто третьим путём, кто левыми революционерами геварами. А также продвинутые, безумные, штучного производства талантливые маргиналы с амбициями типа моего брата. Оказавшись в одном лимоновском котелке, обогатили вкусы друг друга. Студенты давали маргиналам, панкам и гопникам книги, а те таскали студентов грабить ларьки и драться. И этот взрывной бульон вождь поперчил понятной идеологией и программой. В двух словах – мы за русских! Россия – всё, остальное – ничто. Изначально партиец должен был быть готов жертвовать собой и быть готовым “проливать свою и чужую кровь во имя России”. Отсюда и проект возвращения северных территорий Казахстана путем вооружённого восстания русских. А также Севастопольская акция, закидывание натовцев, послов и консулов западных и фашиствующих прибалтийских стран яйцами и прочими продуктами, призывы к бойкоту западных товаров и так далее. Мы ждали и надеялись на эти события, понимая, что они неизбежны».

«Они называли себя союзниками»

«Я люблю экзотические народы. Самые невероятные физиономии доставляют мне удовольствие, я бы с удовольствием предводительствовал наиболее дико выглядящими отрядами», – писал Эдуард Лимонов в «Книге воды».

Таких он и собрал, и вывел на арену истории. Парадоксальных, диковатых, плохо вписывающихся в новые российские реалии.

В этих молодых «парадоксальным и органичным образом соединялось ”левое” и “правое”, “анархистское” и “консервативное”. Глобализм и либеральное двуличие мы ненавидели как чуму», – писал Прилепин в эссе «О себе». Он также добавлял, что «нацболов, опередивших время на двадцать лет, большинство воспринимало тогда как маргиналов и дикарей. Страна на тот момент была по большей части аполитична и варилась в русофобской и антисоветской похлёбке, не замечая этого».

В том эссе было и ещё одно важное замечание, касающееся отношения самого автора к государству, которое проявится и в образе главного героя книги: «Неприятие происходящего в стране никогда не означало в моем случае отрицание государства как такового». Не впускал в себя дух того самого нигилизма, который тогда привёл к повсеместной аполитичности, апатичному фатализму, а также давал большой простор для русофобских и антисоветских разрушительных вихрей, которые чувствовали себя хозяевами в стране. Выметали из нее всё, включая коренную цивилизационную сущность.

«Наглые и злые юнцы» в романе – члены организации «Союз созидающих». Противники, пытаясь оскорбить, будут их именовать, исходя из аббревиатуры – эсэсовцами.

Сами же «они называли себя союзниками».

Такой же вызов и слом стереотипов был в первой составляющей название лимоновской партии, отчего злопыхатели именовали нацболов фашистами (можно вспомнить бывшего функционера Бориса Якеменко, который уже в наши дни выплыл из небытия, чтобы продолжить бороться с лимоновцами на грани навязчивой мании).

Фашисты – такое клеймение стало расхожим, особенно после октябрьских событий 93-го года в Москве. Оно употреблялось в знаменитом воззвании либеральной интеллигенции «Раздавить гадину!». До этого, ещё в перестройку, выстраивался синонимический ряд: «совок» – агрессивно-послушное большинство – красно-коричневые. Так производилась смена иерархий в обществе, а народ выдворялся на маргинальную периферию