Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Комбат прожил всего 40 лет. Или целых 40. Известно его прозвище Чёрный комбат. Прошёл Афган, где получил звание подполковника. В 1992 году принимал участие в боях за Бендеры. После был обвинен в военных преступлениях.

18 июля 1992 года машина Юрия Костенко была расстреляна из автоматов и сожжена. Тело Костенко полностью обгорело, у него отсутствовали кисти рук. Нападавшие не были установлены.

В «Анатомии героя» Лимонов вспоминал, как за неделю до гибели полковник Костенко рассказывал ему, что примерно в 1982 году в Афгане вместе с соседями по фронту начистили батальонному командиру Александру Лебедю физиономию за то, что, «заключив сепаратный мир на своём участке, он свалил всю тяжесть войны на соседей».

Лимонов связывает гибель Костенко со злопамятностью Лебедя – того самого подписанта в августе 96-го Хасавюртовских соглашений и участника президентской кампании того же года. После публикации статей в «Лимонке», касающихся генерала, в Москве было совершено нападение на самого писателя – лидера партии.

Вот так пишет Лимонов о Костенко в книге «Убийство часового»: «родился на Дальнем Востоке. (Объяснилась корейская физиономия. Корейцы, кстати говоря, прекрасные и свирепые солдаты.) Служил командиром десантной части в Афганистане. Два раза брал Паншир. У него три ордена, два ранения. Медаль “За отвагу”. Тем не менее уволен из армии в чине подполковника по статье 59-й, пункт Г – “ограниченно годен в военное время”. После армии занимался кооперативной деятельностью: рихтовкой и покраской автомобилей. В сентябре начал формировать батальон…»

Писатель называет его «”анфан-террибль” Приднестровья». Писал о сложных взаимоотношениях с другими командирами, а также правительством Приднестровья: «в Тирасполе официальные лица говорили нам о жестокости комбата Костенко, о том, что он якобы расстрелял без суда и следствия около 30 человек, называли его “батькой Костенко”, обвиняли в продаже оружия и в других грехах, вплоть до употребления мефедрона».

Но при этом писатель настаивал: «не нам судить человека, ведущего городскую войну, человека, бойцы которого держат передовые позиции, не нам судить комбата. Если он виновен, его осудит республика. Для нас Костенко, Дудкевич, Матвеев, казаки – героические личности, каждый со своими особенностями. Это люди войны» (в унисон со словами Александра Проханова о «союзниках»).

Позже такими же «людьми войны» стали и героические донбасские комбаты. Например, Гиви и Моторола, а также глава ДНР Александр Захарченко.

«Кто голосовал за мир, примерные граждане, просто ушли в сторону, сбежали», – говорит у Лимонова милицейский чин. Взяли оружие и воюют те самые наглые и злые, с хулиганкой за плечами. Проклятые.

Репутацию комбата Костенко Лимонов сравнивает со своей: «у меня у самого не блистательно чистая репутация, однако в моей преданности священным ценностям российского народа (Народ / Государство / Родина) я предельно честен. Я готов ценою жизни защитить и Великую Россию, и её часть – маленькое Приднестровье».

Комбат – трагический пассионарий, а «чистеньких пассионарных воинов не бывает». Такие, как Костенко, «первые герои – анархические индивидуалисты, порой с криминальными наклонностями, пробуждёнными внезапной властью».

Были упреки, что пил. Также и многие критики прилепинского романа отмечали, что герои на его протяжении много пьют. Ай-яй-яй! Видимо, должны быть отлакированы до блестка, чтобы глаза резало от исходящего света и благолепия…

Лимонов называет приднестровские события революцией. А Костенко – её первый герой, первый революционер. В этом смысле и Донбасс после 2014 года также был революционным. Такой вот мостик и прямая связь. Рифма от распада до нового эпоса.

Об этом «плохом парне», о «батьке-комбате» писал Лимонов и в «Книге мёртвых».

Савенко-Лимонов и комбат сложились у Прилепина в образе пастыря «непонятных, странных, юных». В книге он присутствует опосредованно. Предстаёт своеобразным духовным вождём.

В этом образе сливается революционность и пассионарность, а также переломность и знаковость тех самых кровавых событий, произошедших сразу же после распада большой страны. В таких ситуациях как раз и проявляется та самая пассионарная кость людей.

То «убийство часового» – Советского Союза, привело к вступлению в свои права нового мирового порядка. Он уже разрывал на части бывшую Югославию. Поджигал окраины бывшего Союза, и события в Приднестровье – очень показательный пример цепной реакции.

Приднестровскую революцию делали люди, не согласившиеся с новым диктатом, где национализм и отчуждение правит бал, выбравшие вектор на единство с большой страной – Россией. То, что произошло многим позже на Донбассе.

Югославия, Приднестровье и Донбасс – прямая рифма. Уже тогда, в начале 90-х, Лимонов говорит о ней: «идёт необратимый процесс всё большего отравления украинцев ядом агрессивного национализма. Повторяется случившееся в Хорватии. Я знаю, о чём говорю. Я был в Югославии “до” (в 1989 г.) и “после” (в 1991 г.), уже на фронте».

Писатель приводит в пример ворох украинских националистических изданий, которые ему попались в руки, и отмечает: «Когда-нибудь эти издания будут разыскивать наши потомки, пытаясь разобраться, как же начались гражданская война на Украине и кровавый затяжной конфликт между Украиной и Россией».

В Югославии Лимонова спросили: «Как вы думаете, третья мировая война уже началась, здесь, у нас?»

Сейчас мир подошёл вплотную к ответу на этот вопрос. Тот же Александр Панарин полагал, что она началась с атаки западной коалиции на Ирак, то есть параллельно с финальным актом трагедии распада СССР.

Кстати, Эдуард Лимонов уже в девяностые вступил в конфликт с законодательством незалежной.

«Анатомия героя»: «27 марта 1996 года агентство Interfax сообщило, что зам. Генерального прокурора Украины Ольга Колинько возбудила против Лимонова (Савенко) Эдуарда Вениаминовича уголовное дело по статье 62-й УК Украины. Я посягал на территориальную целостность их государства».

* * *

Прилепинский Костенко «имел тягу к ярким и простым словам, сразу определяющим, что есть что».

Тишин отмечал, что вождь любил два слова: «великолепный» и «чудовищный». В них будто бы заключена антиномия реального и должного. Впрочем, таков и характер Костенко: «великолепный человек, способный на чудовищные поступки». Волшебник Гудвин «великий и ужасный»…

Подобное мог бы написать и сам Лимонов в качестве характеристики Чёрного комбата.

Но как же иначе, ведь история творится «озлясь»…

Опять же Прилепиным делается акцент на стихах Костенко, отличных от «агрессивных» книг. Стихи «детские, абсурдистские»: «в них присутствовало просто нереальное, первобытное видение мира – словно годовалый ребенок, познавший мир, научился говорить и осмыслять всё то, что видит он впервые, – осмыслять самочинно, и озвучивать познанное без подсказок». И мир получался правильным. А в книгах, особенно философских, – разочарование в «человечине» и свод доказательств этого.

Поэтому от «чудовищного» в реальности заглядывал и стремился далеко вперёд, где ему виделось «чудесное», очертания которого «пытался постичь». Традиционный взгляд поэта-романтика. Что-то схожее было у Лермонтова, бережно хранившего