Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Да, и лермонтовский поэтический манифест самоидентификации «Нет, я не Байрон» вполне подходит и к Лимонову. Или как в «Мцыри»: «Душой дитя, судьбой монах». Монах ведь не только беглец от мира, но и воин.

Если у Лермонтова «неведомый избранник» и «гонимый миром странник», то лимоновская самоидентификация в поэтическом сборнике «СССР – наш Древний Рим» – «потомок вождей» с акцентом на преемственность, наследование, на знание о настоящем образе и предназначении страны.

Да и кстати: СССР – наш Древний Рим не только в силу увеличивающейся временной дистанции, а оттого, что там плебеи творили историю. С Советским Союзом связана юность, энергия, мощь. Альтернатива. С уходом с мировой арены этого Древнего Рима восторжествовала стихия деградации и немощи.

Быть наследником великих цивилизаций – незавидная участь, грозящая постоянными сравнениями не в пользу наследников. Единственный достойный выход – созидание другого нового Рима. Собственно, к этому призывает «потомок вождей», парящий над страной. Призывает к этому новых юных плебеев, готовых озлиться для действия. Для преодоления разрыва и выстраивания концепции цивилизационной общности. Её сформулировал президент Владимир Путин на заседании Всемирного русского народного собора, отметивший, что «русский мир – это Древняя Русь, Московское царство, Российская империя, Советский Союз и современная Россия».

«Я посетил сей мир в минуту роковую. И отлично понял его, посетив», – писал Эдуард Лимонов в «Книге воды», описывая свою поездку в 1992 году в Абхазию.

* * *

В ноябре 96-го года он посещал мой родной Северодвинск. У меня был шанс попасть тогда на выступление перед студентами, но почему-то я не ушёл с учебной пары, хотя некоторые однокурсники так сделали. Потом через пару недель в газете «Лимонка» прочёл отчёт о той поездке Эдуарда Вениаминовича, из которого запомнилось упоминание о том, что его «местные братки» приглашали в ресторан «Метелица». Туда он не поехал, о чём позже немного жалел.

Центр притяжения мысли, творческой и жизненной энергии, различных интеллектуальных прорывов и при этом природная и во многом архитектурная серость города – основные ассоциации, возникающие при разговоре о Северодвинске. «Поразила меня бледность пейзажа и Белого моря» – пишет Эдуард Лимонов в «Анатомии героя».

Описывает город писатель следующим образом: «Фотографируемся на память на фоне заводов. Над низким серым Белым морем, как над вечным покоем. Накрапывает дождь. Снега нет и температура, как в Москве. Шагаем по острову Ягры – мимо гигантских труб теплоцентрали, вознесённых на бетонные опоры. Эти оцинкованные удавы безобразят облик всего Северодвинска».

Тогда главной темой для людей была нехватка денег. Получить зарплату или хотя бы малую её часть – большая удача. Город-завод висел на тонкой ниточке, которая могла в любой момент оборваться.

В «Книге воды», которая была написана во время тюремного заключения, посещению Северодвинска, поразившего теплотой и душевностью встречи, писатель-политик выделил целую главку «Белое море / Северодвинск». Лимонов вновь рассказывает о любовании панорамой завода и морем с моста. Вспоминает прогулку по острову Ягры, в ходе которой почувствовал «тоску по глубокому аскетизму, по апостольской стуже нравов». Здесь же он пишет: «В таких местах, конечно, только и вырыть землянку и выходить с ветхим неводом к низким берегам, и долго брести в растворе серого моря, прежде чем уронить невод. Сидеть в землянке перед сырыми дровами, – коптить рыбу, думать о Вечном, о Боге в виде худого белотелого мужика».

В прилепинском «Саньке» один из «союзников» Алексей Рогов родом из Северодвинска. О нём говорится, что отличался «твёрдым, не напускным спокойствием».

* * *

Эдуард Лимонов ушёл 17 марта 2020 года, за два года до СВО. В цифре 17, наверное, он сам бы увидел намек на революционный 17-й год. Также его приход в мир в военном феврале 43-го вполне можно было бы связать с датой начала спецоперации. Символично и то, что с его днём рождения соединилась дата признания республик Донбасса. Наследник вождей будто прочертил линию цивилизационного наследования или увидел её своим детским взором – сочетанием великолепного и чудовищного.

В романе «Санькя» Лимонов-Костенко отошёл в сторону, чтобы дать дорогу юным плебеям. Вот и самой смертью своей будто стал чуть в сторонке и наблюдает, как в мире развёртывается то, о чём он понял намного раньше.

В книге «У нас была Великая Эпоха» Эдуард Лимонов писал о выработанном в детстве и сохранённом «взгляде человека, не участвующего в жизни, рассматривающего жизнь с высоты третьего этажа из окна… Когда он уставал от людей, он забирался в свою воображаемую мальчиковую кровать и лежал себе тихо, разглядывая их переполох…». Причём это была лишь пауза при непрестанном беге: «Натренированный с пелёнок бежать, бежит он и бежит, и где обретёт он последнее пристанище, неясно». Собственно, этот бег и взгляд с высоты третьего этажа и стали залогом того, что Лимонов был впереди, опережая время и людей, всякий раз вязнущих в своём переполохе.

Постепенно и сам мир стал принимать и понимать этого ранее гонимого странника. В ноябре 2023 года прошла новость, что Министерство культуры РФ выделит деньги на создание ряда кинопроектов, среди которых экранизация рассказа Захара Прилепина «Лес» и документальное кино о писателе Эдуарде Лимонове.

Битвы с новыми реалиями

Всё начинается с митинга. С бросающегося в глаза красного.

Противопоставленного серому («красное мелькало вблизи» – «серое стояло за ограждением»).

За серым в зашторенных автобусах кто-то «ждал возможности выйти, выбежать, сжимая в жёстком кулаке короткую резиновую палку, ища кого-нибудь ударить с оттягом и наповал».

Красное согнано за то самое ограждение серого.

«Как чумных собрали…» – замечает прилепинский герой.

«Красно-коричневая чума» – устойчивый ещё с перестроечных лет штамп. В годы безраздельного торжества демократии его стали навешивать на оппозицию. После, для простоты, сократили до «русских фашистов», которые стали символом не только тёмной стихии в народе, но и поворота в прошлое, что якобы неминуемо должно было лишить любых надежд на будущее.

Перестройка трактовалась как революция. Новые реалии развёртывались революционно – с установкой разрушения до основания всего прежнего.

Теперь в чумной резервации находились выглядевшие «дурно и бедно». Немолодые, раздражённые. С портретами вождей. Отвергнутые новыми реалиями, выброшенные на обочину, но сохранившие память о былой стране.

«Я куплю себе портрет Сталина

Три на три

В подсобке закрытого на вечный ремонт музея…»

Это строки из стихотворения Захара Прилепина. Действительно, резервация маргиналов, походила на музей, подобие фольклорной деревни. Без перспектив в настоящем. Только на вечный и нескончаемый ремонт вывесок.

Эти «печальные сходки» вписались в