Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

«Саша перехватил арматуру, – к железу неприятно цеплялись его шерстяные перчатки, – и пошёл, не отвечая, пружинистый, хваткий».

Оружие разрушения

Советская перестройка, безусловно, поразила мир. Еще бы: все узнали новые русские слова, которым теперь не требовалось перевода. Всё-таки давно такого не было: со времен покорения космоса. Союз вошел в моду.

В своей Нобелевской речи в 1991 году Михаил Горбачёв рассуждал о новом мировом порядке, который ставил в зависимость от успеха перестройки: «Мне представляется очевидным: будет успех перестройки в СССР – будет и реальная возможность строить новый мировой порядок. Сорвётся перестройка – исчезнет и перспектива выхода к мирному периоду в истории, по крайней мере – в обозримом будущем». Таков был его ультиматум.

Перестройка уже окончательно и необратимо обернулась катастройкой. Ещё немного, и Советский Союз прекратит своё существование.

Новый мировой порядок рвался наружу и демонстрировал себя атакой на Ирак.

Горбачёв же рассуждал о том, что провозглашённая деидеологизация межгосударственных отношений «сломала многие предрассудки, предубеждения, подозрения, очистила и оздоровила международную жизнь».

Эдуард Лимонов в своей «Анатомии героя» также писал о наступлении нового порядка и его проявлениях: «безжалостное уничтожение сотен тысяч иракцев, установка ”нового мирового порядка”, превращение ООН в солдатско-садистский орден – орудие расчленения непокорных ”мировому порядку” инакомыслящих стран на части. (Югославия тому пример). Извращения демократии в России: жестокая “шоковая терапия”, от которой население корчится в агонии; тоталитарные, недемократические методы, которыми страну насильственно изменяют, не спрашивая массы, согласны ли они на изменения».

Там же Лимонов отмечал, что мы «подражаем сразу всей истории Запада, мы полностью потеряли себя, носим чужие одежды и думаем чужие мысли. У нас в одно время и 17-й век, и 20-й, и средневековье, и современная гниль. Общество, как лоскутное одеяло из чужих лоскутов, отбросов чужой свалки».

Притом что нация – «духовное содружество – мистическая семья русских людей прошлого и настоящего. Нацию нужно выращивать из народа в тяжёлой войне за выживание. Народ наш еле понимает, что он русская нация». Потому как её разрывают на части. И параллельно с этим происходит наступление чужого: «раболепно следуя чужим теоретическим схемам, уничтожают страну и подвергают неслыханным испытаниям народы российской цивилизации. Нет, тут не политика, тут не экономические проблемы, тут чистая биология замешана, клетки, плазма. Они чужие России на уровне клеток» («Убийство часового»).

В «Лимонке в народ», помещённой в «Анатомию героя», автор вспоминает исторический «эпизод 1606 года, когда опальный патриарх Иов был вызван из Старицкого монастыря в Москву, чтобы отпустить грехи… НАРОДУ, присягавшему на верность Лжедмитрию и зверски убившему за год до этого в июне 1605 г. юного царя Фёдора Годунова и его мать». Иов отпустил грехи, потом умер по дороге, а «через четыре года появился Лжедмитрий Второй, и народ, забыв о стонах и слезах покаяния, присягнул ему».

Горбачёв, Ельцин, народ, впавший в грех предательства. Прямая аналогия с современностью. Причём совершенно в православном ключе. К примеру, с началом российской спецоперации на Украине некоторые священнослужители вспоминали подобную историософскую логику и отмечали, что для народа во грехе есть два пути: покаяние или Господь попускает войну, которая становится очистительной.

В «Убийстве часового» Эдуард Лимонов писал, что «поражает лишь бесстрастный тёмный взгляд Горбачёва и полное отсутствие у него чувства вины. Зеро совести. Ноль-Человек, ответственный за физическое уничтожение великой державы, за десятки тысяч смертей в этнических войнах, за тотальное обнищание народное, аккуратно и скучно одет, с тщательностью обывателя-провинциала».

И это действительно удивляло даже по сравнению с Борисом Ельциным, который, уходя, всё-таки произнёс некое подобие просьбы о прощении. У Горбачёва ничего подобного и близко не было. И с этой позой нераскаяния он и ушёл в год российской спецоперации, что тоже достаточно символично.

По мнению Лимонова, символом Горбачёва-человека является шапка-пирожок, которую он носил. «Зализанная» и «приличная», но в тоже время вульгарная. Для Горбачёва же она была приметой респектабельности.

Именно это постоянное стремление к респектабельности сделало «его чужим своему народу». Отсюда и невозможность раскаяния, которое бы обрушило весь тщательно создаваемый респектабельный образ.

Эдуард Лимонов отмечал, что сама перестройка родилась в 1983 году в Канаде, когда туда приехал будущий генсек и встретился с послом Александром Яковлевым – будущим архитектором разрушительного проекта. Встретились и обольстились увиденной картинкой. Всё из-за того, что Яковлев там наблюдал жизнь через призму своего статуса, из «окон посольского особняка». После эти окна в качестве идеала он и пытался перенести на советскую почву, которая казалась недостойной их. Вот так «Яковлев, знаток видов Канады из окон посольства и лимузинов, и Горбачёв, посредственный, провинциальный функционер, – два слепца на ощупь и наобум стали перестраивать великую державу и её политический строй. По западному образцу, которого они не знали!»

Отсюда и их перестройка получилась равносильной насильственному «установлению новой религии» или расколу. При этом «идея возможности перестройки – чудовищное заблуждение (людей, привыкших к неограниченной власти), основанное на полном игнорировании факта существования национальных характеров».

«Перестроить приказом, сломать русских назавтра в западных людей – невозможно. Подобная идея могла зародиться только в безграмотных мозгах тщеславных функционеров партократии», – отмечал Лимонов. Всё отягощалось тем, что в стране к тому времени был создан целый класс русофобов, отчуждённых от неё людей.

В метафорах прохановского романа «Красно-коричневый» Горбачёв предстает стихией разрушения из голливудского фильма «Чужой»: «прилетевший из бездонных глубин Вселенной, внедрённый в земную жизнь, чтобы вылупиться, развиться, превратиться в страшное чудище, сожрать огромную цветущую страну и исчезнуть, оставив скелеты, дымные руины, саркофаги взорванных станций».

Это чудище разрушало, дробило всё. Сделало и общество дробным и хаотическим. Вот Проханов описывает потерявший своё единство народ: «хоть все говорили по-русски, но каждый о своём, часто отрицая другого. Будто это был не единый народ, а несколько разных народов, вычерпанных из разных историй. Некогда единое целое теперь было расколото, измельчено, продолжало дробиться, истираясь в крупу».

Была разрушена и отвергнута история общности.

Перестройка открыла время, которое в романе Захара Прилепина называется как «смутное, или, скорей, глупое и оттого ещё более гадкое».

Этакая шапка-пирожок.

* * *

Уже говорилось о рифме: в год выхода романа Захара Прилепина 1 февраля 2006 года 75-летний юбилей отмечал первый российский президент Борис Ельцин. В следующем году 23 апреля он скончается.

В год распада Союза ему было 60 лет. Типичный советский человек, карьера которого шла как по маслу, и ей не мешали даже авантюризм и экспрессивность Бориса Николаевича.

Он был нелеп. Шлейф нелепостей сопровождал его, создавая образ человека-анекдота.

Ушёл