Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

Приживались тогда и понятия «враг перестройки» (в нём слышались очевидные отголоски выражения «враг народа»), «совок», «агрессивно-послушное большинство» и так далее. Всё это якобы были силы, тормозящие бодрую поступь перемен и стремящиеся затащить общество обратно, в кромешный ужас сталинского ГУЛАГа.

Наиболее усердствовал в обличении советского человека («красного человека», как позже писала Светлана Алексиевич) и настаивал, что все советские годы производилась исключительно отрицательная селекция, – главный перестроечный идеолог Александр Яковлев.

Он заявлял, что «большевизм», концентрирующий самое плохое, ужасающее, «в России обрёл наиболее варварскую форму – сталинского режима», который «пропитал все поры общества, глубоко проник в души многих людей, сформировал образ их жизни и поведения».

Яковлев сетовал, что именно эти люди составляют главную проблему, потому как «не могут примириться с тем, что прожили эту жизнь как бы напрасно».

Что с ними делать, ведь перековать, перевоспитать невозможно? Популярной была аналогия про сорок лет, в течение которых Моисей водил свой народ по пустыне, чтобы «вымерли те, кто помнил рабство».

Нет грехов и пороков, которые бы перестроечный идеолог Яковлев не приписывал советскому обществу и человеку. Ему везде мерещился зловещий призрак люмпена, который, по его мнению, восторжествовал в советской системе: «политика большевизации страны существенно продвинула люмпенизацию во всех социальных слоях и категориях». Большевик у него в одном синонимическом ряду не только с люмпеном, но и с фашистом.

Люмпен-большевик, что булгаковский Шариков, производит «ужас и ложь, террор и лихоимство, беспредельность извращения человечности». «Люмпенизированная идеология» привела к повсеместному кризису. Тот же Чернобыль (символом этой трагедии тогда активно спекулировали) показал «разрушительную сущность системы». Он произошёл из-за «люмпенизированных инженеров и люмпенизированного руководства».

Люмпенизация повсеместна: в науке, в общественной мысли, руководстве – те самые многочисленные чернобыли. Это рак, расползающийся по общественному организму, и с этим «монстром» необходимо вести смертельный бой, пока он не изничтожил страну.

Дело не только в отрицательном генетическом отборе, который якобы восторжествовал в советские годы, но и в том, что революция соскоблила «с карты России тонкий культурно-исторический слой». Его заместили «архаические пласты культуры, представленные маргиналами города и деревни», зощенковскими «дикими людьми». Об этом в своё время рассуждал Егор Гайдар. Он был активным деятелем тех октябрьских событий, призывал людей выйти на защиту молодой демократии и в качестве своих оппонентов, а вернее смертельных врагов, видел ту самую коллективную гадину – производное советского «эксперимента».

Само общество Яковлев делил на две противоположные части. Одна – люмпенизированная, где «консолидируются иждивенцы, неумехи, махинаторы», – озлобленная часть, тяготеющая к насилию. Другая же часть, за которой будущее, собирает «всё самостоятельное, активное, инициативное, жизнеспособное». Она, естественно, ратует за частную собственность, потому как жаждет создавать свое богатство. Преграда на этом пути всё тот же люмпен, босяк.

Босяк – ленив, он, по словам Яковлева, «за уравниловку, за воровство». Это паразитическое в обществе, уничтожающее в нём всё самое светлое. Эта часть общества особенно падка на утопии.

Именно Яковлев развернул компанию травли против Нины Андреевой после её знаменитого письма «Не могу поступиться принципами». В ней он видел большую опасность: вылазку и демонстрацию тех сил, которые больше всего ненавидел. В своём письме Андреева, по сути, выступила против диктата, установившегося монопольного права одной точки зрения ниспровергателей.

Уровень развернувшейся критики хорошо иллюстрирует высказывание писателя Виктора Конецкого, назвавшего её «бандершей из публичного дома» и газетные заголовки наподобие: «Что делать с Ниной Андреевой и такими, как она?»

* * *

Впрочем, та история не ушла в прошлое. Все те идеологические дубины, которыми размахивали в перестроечные годы, со временем стали практически аксиомами.

Где-то в 2017 году в Центре толерантности прошла дискуссия о советском человеке. Поддержал её фонд Егора Гайдара. Особенно страстные и обличительные речи произносил тогда писатель и политолог Денис Драгунский.

В рассуждениях Драгунского этот человек выглядит типичным мещанином, героем сатирических рассказов Зощенко, который, как таракан, отлично приспосабливается к бытовым обстоятельствам. И, барабанная дробь, для него «не существует высших ценностей»…

Следующие штрихи к карикатуре советского человека от Драгунского: он не умеет сочувствовать, живёт по принципу «моя хата с краю», он «эмоционально увечен», а его инфантилизм становится питательной пищей для агрессии. Он – «ужасный потребитель», для него и жизнь ничего не значит. Само собой, и про раболепное отношение к начальству писатель не забыл упомянуть.

Высказался он и об инфантильности советского человека, его «социальной беспомощности».

«Советский человек очень похож на босоногих детишек из армий одного либерийского генерала», – вещал Денис Драгунский. И главная проблема, по его словам, что «такие люди составляют значимую часть нашего общества».

Российские прогрессивные деятели всё время пытались сочинить из отечественной истории, культуры какое-то ужасающее фэнтези, которое бы подтверждало необходимость того самого страстного призыва «раздавить». Банальная русофобия, замаскированная под антисоветчину. «Народы СССР пережили антропологическую катастрофу», «подлецы и подонки произвели гигантский социальный эксперимент, а человек вышел достаточно паршивеньким» и прочая пошлятина про убывание генетического кода нации. В свое время нам настоятельно это вдалбливали, чтобы внушить комплекс неполноценности.

Но вот я знаю другое: мой отдалённый Северодвинск в советской реальности был городом технической интеллигенции, туда стремились самые перспективные кадры со всего Союза. Это был город гордых людей, преисполненных чувством собственного достоинства, с большими амбициями и высокими устремлениями.

Они понимали, что у них есть большое дело. Осознавали, что, живя на своей северной географической периферии, на самом деле находятся на передовой. Но потом подобные Драгунскому всех их назвали «совками», которые едва ли смогут приспособиться к новым реалиям. Говорили, что им на смену должен прийти новый, свободно конвертируемый человек, который бесконечно независим, совершенно не парится и берёт от жизни всё. Для всех остальных сгодится особая санитарная миссия цивилизаторов или шоковая терапия. Все девяностые этого гордого и самодостаточного человека жесточайшим образом давили, унижали его достоинство. Всё для того, чтобы якобы вытравить из него советское, а на самом деле национальный дух и человеческое достоинство. За постсоветские годы Северодвинск потерял треть своего населения.

В отличие от Драгунского, я видел всё это и хорошо знаю тех людей, их трагедию. Тогда происходил особый выверт – реальность пытались скрестить со страшным фэнтези. Про время постмодерна, торжества зловещего Вия, когда на свет божий вылезли чудовища и всё чудовищное, много пишет Михаил Елизаров. Про то, как добрую наивную советскую сказку сменила зловещая фантасмагория. Но некоторые до сих пор живут в ней и ни о какой иной реальности знать не желают, а видят вокруг себя исключительно монстров.

Прекрасно встроилась в этот контекст, дотянувшись до Нобелевки, писатель Светлана Алексиевич. В ее подаче образ советского