Время героя. Роман «Санькя» Захара Прилепина в контексте истории и культуры - Андрей Геннадьевич Рудалёв

90-х Россия совершила «гигантский прыжок в неизвестность» и теперь её необходимо успокоить. Отсюда его образ, который пытаются внушить, – миротворца и примирителя, человека, снявшего непреодолимую стену между властью и простым человеком.

Подобные высказывания напоминают рассуждения Николая Бердяева о Франции времен Первой мировой войны: «Французы устали от катастроф, революций и войн, исканий и захотели спокойной, довольной жизни, замкнутого в себе мещанства, закрытого для всякого духовного движения».

Но естественно ли для России конца 20-го века это стремление к «спокойствию»? Да, люди устали от потрясений, от отсутствия понятных перспектив и жизни на пороховой бочке. Но все они достигли чаемого и желанного или лишь мечтали о том, чтобы не было ещё хуже?..

Спокойствие в восприятии Ельцина связано и со сменой ценностной иерархии. По словам Бориса Николаевича, теперь «ценности частной, семейной жизни и в России выдвигаются на передний план». При этом он отмечает, что «государевой службе» уже не придаётся «священное значение». Вместо государственного человека делается ставка на частного.

Но как же быть, если мы имеем огромное государство, которое ранее непрестанно расширялось и контролировало вокруг себя пространство? Это расширение, в конце концов, как рассуждает Ельцин, привело к противоборству «уже со всей западной цивилизацией» и к чувству стыда из-за этого.

Ельцин рассуждает о том, что «мы очень зависимы от этого пространства, этой необъятности, до мозга костей включены в неё». Как изменить сущностные основы, на которые давит огромность и живая имперская память, которые ведут, как трактуется, к катастрофе, к надрыву? Как обрести чаемое спокойствие в этих колоссальных пространствах?

По его мнению, география, история и особенности русского сознания произвели «вечный комплекс замкнутой на саму себя страны». То есть пространства не делают больше, свободней, а, наоборот, давят и сковывают.

И этот комплекс будет мучить до тех пор, «пока мы не осознаем своё место в новом мире», – рассуждает Борис Николаевич. По его мнению, прежний стыд от того, что страна является источником угроз, сменился стыдом за то, что мы «не знаем, куда себя деть», из-за чего «нас мучает какое-то ощущение пустоты».

Или вот Егор Гайдар в книге «Государство и эволюция» рассуждал, что территориальными приобретениями Россия загоняла себя в «имперскую ловушку». В силу этого она «попала в плен, в ”колонию”, в заложники военно-имперской системе», выступавшей в роли спасителя от внешней угрозы.

В качестве антитезы вспоминаются слова Николая Бердяева, делавшего акцент на том, что российская огромность провиденциальна: «она связана с идеей и призванием русского народа. Огромность России есть её метафизическое свойство». В конце 20-го века речь шла об изменении её сущностной основы. Не просто обрезать бороды, переодеть в европейские платья и обучить изящным манерам, как при Петре, а сделать совершенно иную, европейскую страну. Возможно, нечто по модели ЕС.

Отечественный мыслитель Александр Панарин в своей книге «Реванш истории» писал, что после 1991 года в России стратегия правящего западничества «сводилась к тому, чтобы “обменять” пространство на время – уменьшить размеры государства». Считалось, что, как и в ситуации с СССР, необходимо сбросить балласт республик-нахлебников, оптимизировать «костные» части страны, что якобы должно придать ускорение «формационному динамизму». То есть огромность пространств воспринималась тормозящим фактором перестройки, а затем реформ, как наследие отечественного империализма.

Отсюда и претензии, например, Егора Гайдара к тем же большевикам, которые сразу же принялись восстанавливать большую страну, а значит, подхватили отечественную линию «державной истории». Поэтому, по мнению российского реформатора, необходимо сделать всё, чтобы «большевистский цикл стал действительно последним в истории государства российского». Он отмечал, что у страны есть «уникальный шанс сменить свою социальную, экономическую, в конечном итоге историческую ориентацию, стать республикой западного типа». Он настаивал, что необходимо сойти с «заколдованного пути», всякий раз заводящего в тупики.

«Реформаторы западнического типа постоянно сетуют на прямое сопротивление местного пространства, препятствующего переносу заимствованных на стороне образцов», – отмечал в свою очередь Александр Панарин.

Писатель Владимир Личутин считает, что русского человека формируют просторы и стремление к воле. Без простора он калека, безногий «самовар», лишенный способности к постижению дороги. Калечным, убогим можно сделать, если «лишить его просторов, обрезать их со всех углов». Расколы и производят такое лишение, выхолащивают и выстужают русскую душу. Делают человека маленьким, не способным к пути и постижению дороги и пространств.

«Мы покоряли пространство, а оно столетиями выковывало нашу сущность под себя», – пишет Личутин. По его мнению, ширь пространственной стихии и энергия воли слились нераздельно и нерасторжимо в русском человеке. Поэтому, «отними у русского человека его шири, его бескрайние пространства, и он скоро захиреет, припотухнет, и у него останется лишь два выбора: иль сойти на нет, иль двинуться в новый поход за самоустроением».

Отсюда и два главных требования, которые предъявляются Сашей Тишиным к власти: «обеспечивать сохранность территории и воспроизведение населения». Территория – не просто география и квадратные километры, а субстанциональное тело цивилизации, в которой человек и пространства соединены слитно и нераздельно.

«Русская география и русская демография – вот что, так или иначе, позволит нам устоять, расширяться, не зависеть ни от чего», – сказал Прилепин в разговоре с Александром Прохановым в 2020 году.

* * *

Ельцин полагал, что путь для России – «быть гарантом мира». Государство-охранник, который никого не трогает, смотрит «поверх голов», чтобы «охранять всех идущих рядом». Раньше якобы были угрозой, теперь – охрана и чего изволите. Весьма странный образ предназначения. Кто знает, может быть, возник он благодаря начальнику его охраны Александру Коржакову, сыгравшему одну из ключевых ролей в первые годы демократии.

Переломный октябрь Ельцин сравнивает с революцией и резюмирует, что «”октябрьская революция” 1993 года безуспешно завершилась». По его мнению, это была попытка развязывания гражданской войны – последняя.

Сами события октября 1993 года Борис Николаевич трактует в качестве мести империи. Он пишет: «бывшая империя не исчезает просто так. Она готовит нам все новые и новые катаклизмы <…> Империя мстит за свою гибель». Эти последствия равносильны убийственной и распространяющейся надолго радиации – «политическому Чернобылю».

Отсюда и демонизация оппонента и интерпретация развернувшихся событий как проявления тёмных сил – фашизма. Ельцин сообщает, что «у стен Белого дома прошли свое боевое крещение русские фашисты, боготворящие Гитлера и его идеи». Он настаивал, что цели у защитников Белого дома состояли только в том, чтобы громить и убивать, устроить знаменитый русский бунт. Всё это перекликается с центральным воззванием тех времен «Раздавить гадину!».

Мало того, грозили не только внутренние потрясения, но и глобальные катаклизмы. Мстит империя, которая раньше «угрожала сообществу цивилизованных стран».

Поэтому и последнее имперское проявление, по мысли Ельцина,